Опубликован NFT проект «Дистопии»
Опубликован NFT проект «Дистопии»
Запись стрима с Денисом Стельмахом
Запись стрима с Денисом Стельмахом
Запись стрима с Сашей Иоффе (МАЗЭРДАРК)
Запись стрима с Сашей Иоффе (МАЗЭРДАРК)
Смотрели «Витьку Чеснока», «Быка», а теперь — «Печень»
Смотрели «Витьку Чеснока», «Быка», а теперь — «Печень»
Клип Chonyatsky — Зима (feat. Слава КПСС)
Клип Chonyatsky — Зима (feat. Слава КПСС)
Новый релиз Dvanov: поля и магазины
Новый релиз Dvanov: поля и магазины
Новый, и, возможно, последний альбом Славы КПСС
Новый, и, возможно, последний альбом Славы КПСС
Страдающее средневековье pyrokinesis
Страдающее средневековье pyrokinesis
Постсоветская осень в клипе Dvanov
Постсоветская осень в клипе Dvanov
сlipping. выпустили новый альбом
сlipping. выпустили новый альбом
Новые серии сериала «Эйфория» выйдут уже в этом году
Новые серии сериала «Эйфория» выйдут уже в этом году
Новости русской хонтологии: Тальник — «Снипс»
Новости русской хонтологии: Тальник — «Снипс»
«Зашел, вышел»: метафизика денег от «Кровостока»
«Зашел, вышел»: метафизика денег от «Кровостока»
«Дискотека»: группа «Молчат дома» выпустила новое видео
«Дискотека»: группа «Молчат дома» выпустила новое видео
«На ножах» выпустили полноформатный альбом
«На ножах» выпустили полноформатный альбом
29.11.2016
Ни океанов,
ни морей
Ни океанов, ни морей
Ни океанов, ни морей
Ни океанов, ни морей
Ни океанов, ни морей

← К оглавлению

Содержание:


Первый покойник

Я лежал в позе зародыша на подушках от дивана. Понимал на ощупь, что это подушки от дивана и в то же время не понимал. Старался занимать как можно меньше места, сгруппироваться на средней подушке — первая с последней неизбежно расплывались в противоположные стороны, я это чувствовал — и отчего-то боялся соскользнуть с айсберга и соприкоснуться с полом. Глаза я не открывал и не предпринимал попыток укрыть свои ноги, которые обмывало волнами и обдувало ветерком из открытой форточки. Плюс было чувство, что меня немного укачало — это от беспорядочного болезненного сна, — и я правда почти был уверен, что плыву на осколке льдины.

— Жука!

Я понял, обращаются ко мне, и сгруппировался, как перед ударом, но глаза пока не открыл. Сначала нужно было понять, где я и кто это говорит.

— Ты же не спишь. Вставай!

Я понял, что это голос Насти Матвеевой. Но я подождал, пока она опять произнесет мое прозвище. Хотел быть уверенным на сто процентов, что это именно ее голос.

— Жу-ука, — подманила она в реальность.

Сначала я увидел ножки ее кровати, потом саму кровать и постель, разгибаясь, скинул покрывало, увидел ковер на стене, оборачиваясь — письменный стол, занавески на окнах. Вдруг что-то нежное: это комната Насти Матвеевой, единственной симпатичной девочки в моем классе. И наконец я увидел саму Настю. Она стояла возле открытой двери в коридор. Была уже одета и накрашена. Я попытался поприветствовать ее, но удалось только прохрипеть:

— Ие-э.

Тогда я протяжно зарычал, чтобы прочистить горло, кашлянул несколько раз, и удалось сказать:

— Можно мне попить?

— Будешь чай?

Я встал посреди комнаты — я был в джинсах и толстовке, но без носков — и посмотрел ей в глаза. Как будто увидел ее в первый раз. Она смотрела на меня спокойно и по-доброму, хотя мы никогда не были друзьями.

— Можно кипяченой воды? — попросил я.

— Пойдем на кухню, — ответила Настя.

Я наклонился, чтобы прибрать подушки.

— Оставь, — сказала Настя.

Но я все равно сложил их стопкой. И надел носки, которые валялись на полу рядом с моей ночлежкой, — зачем-то я стянул их во сне.

В ванной я снял с рук бинты. У меня было ощущение, что я позабыл что-то важное. Кисти были обработаны йодом, царапины не кровоточили, но выглядели внушительно. Глядя на свои руки, не сразу вспомнил, как мы с Мишей вчера выбили все окна в нескольких подъездах. Просто заходили в подъезды и выбивали окошки на площадках между этажами. То есть сперва поднимались на самый верх, а спускаясь вниз разбивали все окошки и шли в следующий подъезд. Тимофей, по-моему, в это время просто плакал на лавочке во дворе. Раз Миша даже сцепился с каким-то возмущенным мужиком в подъезде, но тот быстро перепугался и дал задний ход. Потом, вспомнил я, Настя промочила йодом и перебинтовывала мне поврежденные осколками руки, но я почему-то не мог вспомнить, как оказался у нее.

Я почистил зубы пальцем, и немного подкатило к горлу, но я сдержался, чтобы не стругануть в раковину.

— А твоих родителей нет? — спросил я, нерешительно заглядывая в кухню.

— Мама ушла. А брат еще спит.

Хоть у нее и был старший брат, мне не было до него дела. Опасности он для меня не представлял. Я сел за стол, выпил стакан воды и взял чай.

— Скажи, пожалуйста, как я сюда попал?

Настя растерянно смотрела на меня.

— Позвонил в дверь. Я вышла в карман и перебинтовала тебе руки. Считай ночью. Но ты сказал, что не хочешь никуда идти. И остался.

— И твоя мама разрешила?

Настя пожала плечами.

— Потом ты попросил позвонить тебе домой и сказать, что не придешь. И уснул. Я сказала твоему папе, что Леша Балашов убил себя.

Только теперь я резко проснулся.

Позавчера мы узнали, что Лёджик повесился. Сначала мы пытались выяснить какие-то подробности. Мы — его друзья — я, Миша, Тимофей — не видели его несколько дней. Оказалось, что на днях он вставил Максима Зотова. Леджик был клептоманом, самым настоящим, и это происшествие нас не удивило.

После какой-то пьянки он прихватил ключи от недостроенного коттеджа Макса, а потом, когда там никого не было, вернулся с саквояжем и вытащил кое-что из инструмента: тысяч так на пятнадцать. Леджика быстро вычислили, и Макс с отцом приехали к нему домой на машине. Леджик пару раз получил в живот и обещал все вернуть (что-то деньгами, а что-то он еще не успел слить) в течение двух-трех дней. Вот и вся история.

Только, если бы позавчера утром Дядя Леня — отец Леджика — не пошел бы в гараж перед работой и не обнаружил своего сына повесившимся в гараже. Официальная версия такая: Леджик ночью выпил бутылку водки в гараже в одно рыло, а с утра повесился. Леджику было семнадцать лет, на год старше меня, на полгода старше Миши и на год младше Тимофея.

Я, Миша и Тимофей сначала ходили в гараж, ходили к Максу, расспрашивали знакомых, кто видел Леджика в последние дни. Мы хотели понять, как он провел последнее свое время, но так толком ни черта и не прояснили.

Мы прикидывали версии:

— Леджика замучила совесть. (Маловероятно)

— У Леджика были еще какие-то проблемы, о которых никто не знал. (Вполне вероятно, но странно, что он не рассказал нам или хотя бы Тимофею)

— Леджика кто-то убил. (Миша и Тимофей были в этом почти уверены)

Но я не верил, что его кто-то убил. Я складывал, как кубики в голове, осколки из впечатлений о Леджике и времени, проведенного с ним вместе, за те пару лет, что мы дружили, его голос, его манеру говорить, его фразы и его легкость. И я думал, что мы не будем правы, что бы мы ни предполагали. Дело не в проблемах и не в совести. Дело в выборе: жить или не жить. Реализовывать себя или не реализовывать. Остаться или спрыгнуть.

Миша и Тимофей внимательно выслушали мою версию, но не сочли убедительной.

Ближе к вечеру позавчера мы были как замороженные. И потом полтора дня просто пили. Только и хотелось бить стекла, пока Тимофей плакал, потеряв своего лучшего друга.

Я сидел за столом напротив Насти, обжигался горячим чаем и представлял, как Леджик задыхался и как потом он висел, раскачиваясь, и как дядя Леня открыл дверь и увидел собственного сына повесившимся в гараже.

Какая разница.

Если в жизни такое случилось, какая разница, случилось это со мной и моим отцом, или с Леджиком и его отцом, или с Мишей и его отцом? Или с Тимофеем, хотя у Тимофея не было отца.

И я распустил сопли тут за столом. Мне хотелось, чтобы Настя меня пожалела, и она подошла ко мне и погладила мои волосы:

— Пойдем в школу.

Тут я как снова проснулся: ведь я уже давно должен быть у Миши. То есть первое мое пробуждение было ложным, а теперь я подскочил по-настоящему.

— Ч-черт, — ударил я себя по лбу.

Было уже девять, а я должен был зайти к Мише еще в полдевятого. Через несколько секунд я уже сбежал вниз по лестнице.

Странный подарок: Настя, которую я считал обычной смазливой дурой. Она стала сегодня внезапным призом мне на один миг, я получил нечто незаслуженное, это женское внимание, скорее всего, мы никогда с ней настолько не сблизимся еще раз. Но как хорошо и вовремя это было сейчас.

Я вышел на улицу. Было морозное солнечное утро конца октября. Приятный холодный воздух и освежающая корочка льда на лужах. Я только вышел из одного подъезда и зашел в другой. Настя, Миша, Тимофей, Леджик — все они жили в длинной «змейке» — доме номер 10 на моей улице. А я жил в пяти минутах, но уже в одноэтажном доме.

Я несколько раз позвонил в дверь Мишиной квартиры, но мне никто не открыл. Хотя и так было ясно, что я уже опоздал. Мы с утра должны были ехать рыть могилу для Леджика, и, наверное, Миша и Тимофей уже были там, они работали. А я опоздал и пропустил одно звено цепочки — то есть я как бы стал предателем.

Чтобы как-то наказать себя, я побежал. Мимо гаражного кооператива, мимо частного сектора, где я живу. Мимо парка, в честь которого наша улица называется Парковой. Потом я не выдержал и перешел на шаг, задыхаясь от кашля курильщика. Прошел только вдоль озера, но потом снова заставил себя рвануть, никаких поблажек, пока лопата не попадет ко мне в руки. Ты виноват, мы все виноваты, что Леджик покончил с собой, — накручивал я обороты, пока мимо проносился коттеджный поселок, и легкие мои горели.

Я остановился и сложился пополам, пытаясь отдышаться, а мир по инерции кружился каруселью. Но зато я совсем протрезвел. С одной стороны от меня было картофельное поле, а с другой — кладбище, и они все время менялись местами, кружась вокруг от резкого торможения. Я обрадовался, что отбил несколько очков этим испытанием, немного реабилитировался после предательства. Но ходил и вглядывался, пытаясь разглядеть моих друзей, и никого не видел. Я обошел все кладбище, но не нашел место Леджика. В результате посидел немного на одной могилке, посмотрел на фотографию покойника, отдохнул и пошел домой.

Пока я наливал себе суп, мачеха звонила отцу. На кухне я поставил тарелку на стол и услышал, как она говорит в гостиной:

— Пришел.

Я отправил в рот пару весел, и мачеха уже протягивала мне радиотрубку. Я взял телефон свободной рукой.

— Да? — спросил я и стал слушать многозначительную тишину.

Наконец отец спросил:

— Как ты?

— Нормально.

Отец еще секунду молчал.

— Думаешь, тебе уже можно пить?

Я об этом не думал.

— А я и не пью, — сказал я.

— Есть уверенность? — спросил он.

У меня такой уверенности не было, поэтому я просто молчал. Отец сказал:

— Часто для людей похороны — лишний повод, чтобы нажраться.

Я повертел ложкой в тарелке и, поскольку отец молчал, сказал:

— Это не обо мне.

— Сегодня будешь дома? — спросил он.

— Не позже часа приду, — ответил я.

Он сказал:

— Ну ладно.

— Ну ладно, — сказал я.

И отключил трубку.

После супа я ненадолго прилег и уже очень скоро проснулся, потому что постучали в окно моей комнаты.

— Спит, что ли?

— Дрочит, наверное.

Я поднялся. Голоса принадлежали Мише и Тимофею. Миша стоял с той стороны окна и вглядывался в мою комнату. На улице было светло, а в комнате полумрак, поэтому я их видел, а они меня нет. Через открытую форточку все было слышно, и я сказал:

— Сейчас я выйду.

Миша по голосу определил, разглядел меня и сказал, в упор прислонившись к стеклу:

— Выходи, бездельник.

Я так понял, что они уже выпили. Оделся и вышел.

— Извини, я проспал совсем немного, — сказал я, пока мы шли к их дому. Мне хотелось сказать им, что я был у Матвеевой, и что она оказалась хорошим человеком, но почувствовал, что нужно сохранить это между нами. Между мной и Настей. И я просто добавил:

— Пришел к тебе чуть позже. Вы уже уехали.

— Да нас Юра забрал в семь утра, — сказал Миша.

Вот же обидно, что я не был с ними. Но тут не только моя вина. Их забрали в семь.

— Нечестно получилось, — сказал я. — Искал вас на кладбище, но не нашел.

— Да какая уже разница, — сказал Тимофей.

Я толкнул плечом Мишу, кивнув на Тимофея. Миша пожал плечами. Нужно было сказать какие-то слова, но это должен был сделать я. А я не знал этих слов. И я просто разок неловко приобнял Тимофея, и скоро мы пришли.

В квартире Леджика было много народу. Естественно, родственники, знакомые, зеваки, кое-кто из технаря Леджика, кое-кто из моего и Мишиного класса.

Мы протиснулись в комнату, где стоял гроб, и я впервые увидел Леджика после его смерти. До этого в гробу так видел только свою мать, но это было не то. Прошло уже восемь лет, к тому же Леджик был моим сверстником. И сознательно это был первый настоящий покойник. Поэтому я стоял и пытался что-то почувствовать. Люди входили и выходили. Матери и дочери. Соседи. Валентина Ивановна Иванова — учительница по черчению и рисованию в нашей школе — качала головой. Тимофей немного постоял возле гроба и вышел. И скоро я обрадовался, что Тимофей вышел.

Потому что зашел Дима Коробкин, встал возле гроба, взял Леджика за руку и сказал:

— Эх, Леха, прощай!

Он это сказал не тихонько, а так, чтобы все слышали. Мне захотелось исчезнуть с лица земли. Я немного знал Диму, все мы его немного знали, но он не был никому из нас другом. Он был на несколько лет старше, кто он и чем занимается, я не знал. То ли простой гопник, то ли непростой. Мы пару раз пили вместе, он остроумно шутил и показался мне неглупым.

И тут он выдает такое:

— Да, Леха, что же ты сделал. Посмотри, тут твои друзья и родители. Мы пришли проститься с тобой…

Чтобы не провалиться сквозь землю, я заткнул уши. Миша стоял рядом и курил, глядя перед собой.

Откуда этот Дима взялся, он сошел с ума — и кровь била мне в виски.

Сначала гроб несли четыре мужика, потом несли мы с Мишей и два мужика. Потом вместо мужиков взялись Тимофей и Дима Коробкин, а мы с Мишей отказались от сменщиков. И тут Дима еще раз выдал:

— Раз, два, три, — сказал он.

Я просто не мог ничего сказать. Я ждал, когда скажет Миша.

— Раз, два, три… Осторожнее, ребят, несем, несем. Вот так, аккуратно.

— Дима, замолчи, — сказал Миша.

— Заткнись, — сказал Тимофей.

— Заткнись, — сказал и я.

Несли гроб по улице, потом погрузили в кузов и поехали на кладбище. Мне стало не по себе, немного закружилась голова, я стоял у оградки, пока гроб на веревках спускали в могилу. Миша подошел и сказал мне:

— Знаешь, кого я сегодня буду убивать?

— Диму Коробкина? — с надеждой спросил я.

— Нет, — Миша ткнул пальцем, указав на какого-то мужика в грязном шарфе. — Этот пидор не дал мне проститься с другом. Я просто хотел постоять там, а он меня оттолкнул. Я убью его.

Но я уже не мог слушать. В глазах у меня вдруг потемнело, я уселся прямо на землю и прислонился к оградке.

— Жука? Жу-ук?

Сильно устал. Я слышал, как Миша протискивается сквозь людей и зовет Тимофея:

— Тима, иди сюда!

Я ведь всего несколько дней назад вышел из больницы. Две недели валялся с ушибами и сотрясением.

Леджик дал мне вести его «Урал» с люлькой, а сам сел сзади. Мы катали вдоль берега, люлька перевешивала и тянула в сторону, а я совсем не умел водить и погнал мотоцикл прямо в обрыв. Леджик тянул меня сзади и орал, чтобы я крутил руль и тормозил. Но я чего-то запаниковал и не мог расцепить рук, вместо этого наоборот дал газу. Леджик тянул меня сзади, но у него ничего не выходило. Он спрыгнул, а я полетел в обрыв с высоты третьего этажа. Game Over — мелькнуло у меня перед глазами, я отпустил руль и отправился в свободный полет. Я упал, а «Урал» приземлился рядом, но меня не задел. Только люльке пришел конец. Я перевернулся на спину, раскинул руки и потерял сознание.

Когда очнулся, увидел голову Леджика — он смотрел на меня сверху вниз. Заглядывал сюда, в обрыв, и по нему было видно, что он не знает, плакать или смеяться.

Может быть, жалел, что он спрыгнул, а я остался.

К следующему рассказу

Читайте также:
Покойный голос. Интервью с Францем Кафкой
Покойный голос. Интервью с Францем Кафкой
Безалкогольный дневник
Безалкогольный дневник
Бездна, которая катится в мир
Бездна, которая катится в мир