02 октября
Короткий метр «Саша, вспомни»
Короткий метр «Саша, вспомни»
02 октября
Дайте танк (!) выпустили «Человеко-часы»
Дайте танк (!) выпустили «Человеко-часы»
26 сентября
«Никогда-нибудь» — Место, где кончилось насилие
«Никогда-нибудь» — Место, где кончилось насилие
26 сентября
Лучшие мобильные фотографии за неделю. 20-26 сентября
Лучшие мобильные фотографии за неделю. 20-26 сентября
25 сентября
Новый альбом Хаски — «Хошхоног»
Новый альбом Хаски — «Хошхоног»
22 сентября
Марк Чепмен извинился перед Йоко Оно за смерть Леннона
Марк Чепмен извинился перед Йоко Оно за смерть Леннона
21 сентября
Ураганы и радуги: американская группа Salem вернулась с новым видео
Ураганы и радуги: американская группа Salem вернулась с новым видео
19 сентября
Лучшие мобильные фотографии за неделю. 13-19 сентября
Лучшие мобильные фотографии за неделю. 13-19 сентября
19 сентября
Вы это заслужили. My Exercise
Вы это заслужили. My Exercise
18 сентября
Новый клип Shortparis – КоКоКо / Структуры не выходят на улицы
Новый клип Shortparis – КоКоКо / Структуры не выходят на улицы
17 сентября
В Голландии придумали экологичные гробы из грибов
В Голландии придумали экологичные гробы из грибов
16 сентября
Состоялась премьера мини-сериала «Третий день»
Состоялась премьера мини-сериала «Третий день»
15 сентября
Издание theBatya проведет презентацию с отечественными инди-играми
Издание theBatya проведет презентацию с отечественными инди-играми
15 сентября
В «Гараже» покажут фильмы с фестиваля «Кинотавр»
В «Гараже» покажут фильмы с фестиваля «Кинотавр»
15 сентября
Быков снимет новый фильм. Ещё один
Быков снимет новый фильм. Ещё один
15 сентября
Рассказ
«Вы подумайте»
Рассказ «Вы подумайте»
Рассказ «Вы подумайте»
Рассказ «Вы подумайте»
Рассказ «Вы подумайте»

Я так-то не думал, с чего начать. Вы там люди солидные, я имею в виду. Личности с большой буквы л, с самомнением. К вам на хромой козе не подъедешь. Ну я тоже, конечно, не лох корявый. Ладно, бог с ним, начну издалека, чего титьки мять.

Есть у меня работа… Я сам в Дуйсбурге живу, это Германия. Переехали с женой в 2003-м году — она у меня еврейка. Вернее, так: на четверть еврейка, на четверть немка. Мы, так сказать, репатриировались. «Поздние переселенцы» тут это называют. Сейчас мы с ней разошлись уже, как две кильки в море. У меня там проблемы были: ну, выпивал, на лево пару раз ходил. Да там было, в этом, в интеграционном центре, господи. Ну она тоже — хороша к столу баба. Детей ей каких-то давай, дом. Я свободу люблю. Я так и сказал.

Я киндеров, кстати, никогда не хотел. Как личинку осы в 10 лет увидел — мы там с дедом улей палкой разбили, в сарайке у него — так и не хотел. А до этого, может хотел, я не помню. Я тогда сам киндером был.

В общем, я как шайдунг оформил, от жены съехал, в одну каску стал жить — благодать. Утром яишенка, бутербродик, пивком шлифашу — считай, всё хозяйство. Решил тогда работу найти, по-чёрному, чтобы дальше социал получать. И нашёл.

Работаю в конторе, мы мебелью занимаемся. Шуры-муры, туда-сюда, дело не хитрое. Умирает старик, а ещё лучше — парой они умирают — вообще красота, родственники обычно или продают недвижимость, или сами туда заезжают. А если квартира съёмная, то просто расторгают контракт и всё. Старая мебель — а там всякая бывает, на самом деле, и ценная, и раритет, ну и просто как минимум не пропёрженная — обычно родственникам не нужна. Им себе дороже халдеев каких-то подрядить, чтобы те всё вывезли и после себя почистили. Ну вот родственники тогда и обращаются к нам. Мы эту мебель им бесплатно вывозим, тянем себе на склад, а у себя разбираем: что-то в утиль, но в основном можно подрихтовать и потом втридорога продать куда-нибудь в Украину. И родственникам геморроя нет, и нам — копеечка. Работаем в основном по Германии, но бывают и в Бенилюксе заказы, и во Франции. Один раз даже в Швейцарию ездили, но цены там — я упал.

Года четыре назад, значит, поехали в Лиль. Во Францию. Там бабка померла. Бабка крепкая такая, зажиточная. Детей самих уже нет. Внуки по всему миру. Внучка на похороны прилетела, говорят, из Мельбурна. Ничего не знаю, но в этой Америке, или где это там, люди вообще, как с дуба рухнули: внучка эта по-французски ни сю-сю, ни му-сю. Только по-английски. Спрашивается, как с бабкой общалась-то? Не общалась, значит. А наследство делить приехала. О чём-то это ведь говорит?

Внук там ещё, тоже лыжи свои навострил, из Бельгии. Но это ладно, это хоть ближний свет. Внук — боровик такой, морду отъел, хлебало размером с город Боровичи. С ним, в основном, дела и вели, кстати.

Приехали мы пораньше в тот день, машину припарковал, перекус, значит, писать-какать. Лиль, кстати, красивый город. Необычный. Погуляли мы там немного, зашли на хату, смотрим — музей. Мы аж ахнули. Картины, вазы какие-то стоят, мебель — не, ну видно, что не за два рубля. Особенно диваны. В этих диванах, там вообще походу сам король Древней Греции харю плющил. Мы давай запрягать на себя, таскать это всё. Антикварная мебель — из дуба, из палисандра, из благородных материалов — тяжёлая, сука. Уже седьмым потом исхожу, иду к лифту, несу кресло — стоит. Глиста в кляре. Внучка эта — губки бантиком, ручки свесила. Лопочет что-то там на своём. Думаю: «Что стоишь, лицом торгуешь? Ты что сюда, постоять встала? Помогла бы». Стоит. Всё у этих как-то не по-людски.

Управились мы к позднему вечеру. Устали, конечно, трындец. Внук этот, бабкин, на нас посмотрел по-хозяйски так, рассудил, что ночью ехать после такого дня — не фонтан. Мы с ним солидарны были. Так и сяк, слово за слово, предложили нам в бабкиной хате переночевать. Мы только за — в таких-то хоромах. Выгрузили диван, два. На одном спать — как-то не по-мужски, тем более, когда место есть. В общем утроились, сосисок каких-то сварили, на кишку кинули — всё. Режим: поели и лежим.

Я хоть и уставший был, как лошадь, а ёрзал на этом диване времён царя гороха, вельветовом — уснуть не мог. Ну и напарник мой, тот тоже. А напарник у меня тогда был Бободжон, студент. Таджик, но он долго в Прибалтике жил. Я ему говорю: «Бободжон, слышь, пошли в кладовке у старухи пошаримся». Кладовку-то мы ведь так и не видели — там мебели не было, но, старая дверь манила.

Открыли, прошуршали чуток, нашли свет, включили — пустота. Оба стоим, глаза пучим, нет ничего. Только пыль. Подчистили уже, родственнички. Но Бободжон глазастый, складный такой мальчишка-то был, чего-то там разглядел, говорит: «Надо отвёрткой подковырнуть, там тайник». Прямо под потолком. Там, где вентиляция должна быть по науке.  Я ему говорю: «Слышь, Копатель-онлайн, нас потом с тобой этой же отвёрткой на конторе подковырнут за то, что у клиентов имущество портим». Ну Бободжон там чего-то «бе-ме», «я не такая, я жду трамвая», «аккуратно я», — говорит.

«Ладно».

Подковырнули мы ту фанерку, смотрю — и правда, тайник. Шхера какая-то. Интересно. Мы как-то оживились сразу, ручонки свои шаловливые запустили. А там бумаги. Короче, много бумаг: какие-то документы, всё на французском. Хотя и цифры в основном одни. Я Бободжона спрашиваю: «Ты по-французски шпрехаешь?». Он там давай про школу что-то, дескать, «читал», «учил». Сам ни слова понять не может. Какие там? Бонжур-тужур. Я говорю: «Ну и я не шпрехаю. Ну и всё. Вот, значит, не судьба, значит не надо нам это. Завтра хозяевам отдадим». И уже собирались спать, тут я замечаю, что под этой стопкой бумаг конверт лежит. Достаю — не запечатанный. Я Бободжону сразу: «Сюда иди. Умшлаг расчехлять будем».

Аккуратно беру, достою из конверта плотный брикет фотографий. Девять на тринадцать, девять на девять — разные. Старые все, чёрно-белые, есть даже коричнево-белые. Но и пара цветных. Вот на одной сама бабка вроде эта сидит: не молодая, но средних лет. Счастливая, ноги в раскоряку, лыбу тянет, рубашка на ней дорогая такая, бутыль какую-то держит, дескать, благополучие иллюстрирует. На другой там люди какие-то — шампусик посасывают, при параде. Локации, значит, красивые: зелень вокруг, какой-то замок. Ну, замок — не замок, может, особняк, как его правильно там, шато. «Вот люди жируют!» — думаю.

И тут на одной фотографии вижу, лицо знакомое. Стоит кавалер, жених, так сказать, в костюме чёрном, приталенном, в штиблетах — рядом всё та же бабка, но только там не бабка она, а девочка. Джентельмен её под руку держит, красуется, но лицо-то больно отечественное, как из бочки с квасом разлито — овал широкий, глаза голубые, чуть пьяные, носяра докторской колбасой.

«Гагарин!»

В самом деле, Гагарин. Я потом стал выяснять, на тех фотографиях кроме него ещё Жорж Помпиду — в честь которого загогулина эта в Париже. Там же и Дэвид Ротшильд, ещё всякие французы известные — сейчас всех не помню, понятно. И датированы фотографии, судя по всему, 63-м годом, когда Гагарин во Францию приезжал, ходил там — первый парень на деревне, ручкался. Вот он тут, на снимках, прямо как наяву, как голенький с бани вышел.

Но дело-то всё в другом. Где-то посередине стопки увидели мы фотографии — у нас там пятница из-под субботы двоих заторчала, и смех и грех вообще — оргия. Не такая, чтобы… А такая — стоят эти джентльмены вокруг алтаря некого — без срама не скажешь — а на алтаре привязанная мадам лежит. Бабка эта не бабка — сказать не могу, потому что глаза у мадам завязаны, и маска на пол-лица. И что дальше происходит — а там на фотографиях это есть — объяснять, наверное, не надо. Вы люди взрослые.

Я говорю: «Бободжон, я худею вообще — что у нас с тобой вот сейчас в руках! Забираем с собой». Бободжон там сначала что-то похрюкивал, потом говорит «нет», говорит «стыдно». Я ему: «Что, стыдно? Стыдно, когда видно. Мы сейчас втихаря с тобой, цак-цак, тихо подрежем, вон под пальтишко твоё просунем. И всё, унесём». И унесли, вывезли. Бумаги остальные тихонько в тайник положили, фанерку, которая тайник закрывала, её на герметики — всё, готово. Бумаги эти кто-нибудь потом, может, да и найдёт.

Как жил я после этого? Неспокойно. Считай, то, что видел я, не видел никто больше из живых людей. Знали-то только я и Бободжон. Бободжон умер. Поехал в Таджикистан и умер. Разбился на горном перевале в позапрошлом году. Фотографии у меня. Я с тех пор часто на них смотрел. Про людей этих выяснял, породнился. Бывает мне хорошо с ними. Развешу их фотографии по квартире — сидим-пердим, конфеты едим, чаёвничаем. Там, где они голые, в естестве своём, ясно сразу становится всё про них. Гагарин наш — богатырь, из земли мужик. А Помпиду тот же — дряблый весь, неказистый, мама не хотела, папа не старался — ну сразу видно. А бабка-то эта красивая ведь была. Прямо вот не так, чтобы сразу под хвост, а как-то больше, что ли, на эстетическом уровне. Энергия в ней какая-то была. Над-сексуальная.

Давеча понял я, что коллекция эта меня тяготит. Я её всё холю, лелею, наяриваю. А что толку-то? Я как-то с китайцем одним говорил. Тоже, на работе у нас, студент. Он мне интересную вещь сказал. Я ему говорю: «Как вам в Китае-то живётся? Раньше же Китай свободный был. До коммунистов. А потом коммунисты пришли — всё, свобода органом детородным накрылась». А он говорит: «Нет ведь. Наоборот. Мои прабабушка с прадедушкой ели всегда только рис». Там ведь у них оно как: на севере они лапшу едят, дошираки свои, а на юге — рис. Наш этот, сын востока, он с южного Китая как раз. Говорит: «Я сегодня могу Вичат открыть и любую еду заказать. Вообще любую. От японской до португальской кухни». То есть, поняли, да? У прабабки с прадедкой выбора толком не было — они только рис ели. А сегодня — выбора завались. А когда выбрать можешь, это что? Это свобода. Вот тут-то я и решил.

Продаю, значит, свою коллекцию. Чтобы деньги были. Чтобы выбирать можно было: куда сегодня поеду, а куда завтра. Свобода. А я свободу люблю.

Я правда покупателя одного нашёл уже. На ебей кляйнеанцайген. Приехал ко мне, из Мюнстера. Вот он сразу как-то зашёл, нехорошо так. Начал там что-то разглядывать, кочевряжится. Потом решимость свою достаёт «из широких штанин», говорит: «600 евро». Я на него смотрю:

— Это такая шутка юмора что ли?

— Нет.

«Ты газетку-то» — говорю, — «возьми». «Жопу голую-то прикрой. Ты что с голой жопой сюда пришёл?» 600 евро… «Иди себе на эти 600 евро подтяжки на штанишки купи и чупа-чупс. Я с серьёзными людьми хочу разговаривать». А он, давай, фифу скорчил, что-то там промычал, обиделся. «Тысяча евро» — говорит. Я говорю: «Иди давай. Торговец. Торговалка ещё не выросла».

В самом деле, такое неуважение! Речь про людей идёт. Про мёртвые души. Я ему, можно сказать, судьбы человеческие продаю.

Ушёл.

Нет, ну грубо, конечно, я с ним — сейчас понимаю задним умом. А как? Я на этой работе одно понял — время надо ценить. И деньги надо ценить. И мебель. Я когда помирать буду, мебель всю сразу продам. Оставлю кровать, стол и стул. А на вырученные в Италию полечу. Город там есть, Варесе. Красиво там. Вот там и помру.

Но это потом. Сейчас пока вот, продаю фотографии. Если хотите купить, звоните.

+4917655226354, Алексей

Можно писать на Ватсап, на Вайбер. Смской просто — так тоже можно.

Я фотографии покажу. По видео, или, может, вживую встретимся. Все настоящие, подлинные, антикваром заверенные. Бумаги все приложу, с печатями там. Вы подумайте.

Читайте также:
Похоронка: Закулисье ритуальных услуг
Похоронка: Закулисье ритуальных услуг
Против ересей: соционика и другие псевдонауки
Против ересей: соционика и другие псевдонауки
Однажды в Льеже
Однажды в Льеже