24 октября
сlipping. выпустили новый альбом
сlipping. выпустили новый альбом
20 октября
Новые серии сериала «Эйфория» выйдут уже в этом году
Новые серии сериала «Эйфория» выйдут уже в этом году
16 октября
Новости русской хонтологии: Тальник — «Снипс»
Новости русской хонтологии: Тальник — «Снипс»
15 октября
«Зашел, вышел»: метафизика денег от «Кровостока»
«Зашел, вышел»: метафизика денег от «Кровостока»
14 октября
«Дискотека»: группа «Молчат дома» выпустила новое видео
«Дискотека»: группа «Молчат дома» выпустила новое видео
07 октября
«На ножах» выпустили полноформатный альбом
«На ножах» выпустили полноформатный альбом
02 октября
Короткий метр «Саша, вспомни»
Короткий метр «Саша, вспомни»
02 октября
Дайте танк (!) выпустили «Человеко-часы»
Дайте танк (!) выпустили «Человеко-часы»
26 сентября
«Никогда-нибудь» — Место, где кончилось насилие
«Никогда-нибудь» — Место, где кончилось насилие
26 сентября
Лучшие мобильные фотографии за неделю. 20-26 сентября
Лучшие мобильные фотографии за неделю. 20-26 сентября
25 сентября
Новый альбом Хаски — «Хошхоног»
Новый альбом Хаски — «Хошхоног»
22 сентября
Марк Чепмен извинился перед Йоко Оно за смерть Леннона
Марк Чепмен извинился перед Йоко Оно за смерть Леннона
21 сентября
Ураганы и радуги: американская группа Salem вернулась с новым видео
Ураганы и радуги: американская группа Salem вернулась с новым видео
19 сентября
Лучшие мобильные фотографии за неделю. 13-19 сентября
Лучшие мобильные фотографии за неделю. 13-19 сентября
19 сентября
Вы это заслужили. My Exercise
Вы это заслужили. My Exercise
26.10.2016
Этюд о конце света
и нарративе
Этюд о конце света и нарративе
Этюд о конце света и нарративе
Этюд о конце света и нарративе
Этюд о конце света и нарративе

Памяти четвертых стен

 

I

Лиза сидела на набережной, вокруг чуднело. Прохожие – все пасмурные с затененной стороны – то и дело перекрывали собой каскад топившего ее ультрафиолета. Туристический сезон был далеко позади, потому местные жители, прежде взвинченные летней суматохой, вдыхали с избыточным теперь кислородом осеннюю тоску. Их обтлевшие на ветру лица догорали на подступах к гиппокампу Елизаветы. «Грустно это», – решила она (как знала, что ее мысль я так и запишу!), свела гусеничные бровки и тут же возразила: «Зато погода какая!» На этой ноте меж Фа двуногих депрессий и Ля бодрящих солнечных ванн и зазвучала обозначенная странность в положении дел, тел, брусчатки и вообще.

Выцепленную у хозяйки газету Лиза расстелила под задницу. Такова была ее гражданская позиция – уже который день подряд линотип был оплеван желчью ксенофобских лозунгов. Народ готовили к чему-то грандиозно-милитаристическому. В солидарность газетам зашумели во второй половине дня грозного звука самолеты. Так некстати позади укомплектованной Лизой лавки, в изрешеченной кирпичной стене отцвел свое китайский лимонник: отшелушивающий гул эскадрильи вынудил его сбросить шкуру прямо на голову моей героине. В ту же секунду, словно по сговору, из-за мыса на буквально-таки волнистом горизонте показался клюв авианосца, громадного противоестественно, до ужаса. Махина эта озадачила художника, застолбившего уголок треногим мольбертом правее лестницы, ведущей вниз, на пляж. Он застыл с разинутым ртом и не сразу вернулся к работе, будто позабыл пейзаж, каким он был до надругательства многотонным флотским фаллосом.

За ребрами у девушки сбилось с ритма. Чтоб упрячь страшные мысли, навеянные в том числе ночным визитом господ в форме, Лиза сфокусировала внимание на симпатичном ларьке вида трехметровой кофейной чашки, в которой не то тонула, не то плескалась в свое удовольствие мужская особь продавца. Тут она непроизвольно сжала зубы до боли, отдавшейся где-то в пазухах носа. Точно как неделю назад, когда ветер разнес по двору пустые пластиковые бутылки.

– Господи! Откуда их столько?

– От верблюда.

Утром вторника щедрость верблюда не знала границ, а вечером Елизавету понесло – самолетом, машиной, ногами – в сторону моря; и вот она здесь, немного левее настоящего – в близлежащем прошлом – чистит яблочко новоприобретенным сувениром – опасной бритвой с гравюрой на греческий мотив, но отладим эфир.

Счищенную кожуру она тут же заправляла в рот – в утренней научно-популярной передаче ей сообщили, якобы та содержит вдвое больше полезных веществ, чем сам плод (Лиза верила не СМИ, но людям). В отличие от сахарной мякоти, бардовая в редкую крапинку кожура слегка горчила. Это был Ред Чиф – осенний сорт, зимоустойчивый выводок Ред Делишес, заполонивший собой рынок с введением продовольственного эмбарго. То же произошло с копченными свиными ушками, но их Лиза не любила, а краснокожие яблоки – очень даже. Когда чревоугодное дело дошло до мякоти, она сама как бы размякла, растеклась по лавке, просочилась в щели и стала мокрым местом на мостовой, но стоило в гущу ее въехать антропоморфной юле, как тело вмиг кристаллизовалось в дояблочное состояние.

Юла была мальчиком в пестрой гавайке. Отцепив от ремня плеер, он умостил его меж досок по центру лавки, сел сам, закинул на лоб солнцезащитные очки, ловко вытянул из-за уха бычок, вложил в губы, а другой рукой нашарил в кармане братскую могилу погорельцев – короб, полный сожженных спичек, которые тут же перемолол в пепел чечеткой пальцев, ища среди них целую; от нее он подкурил, вернул уподобленную к павшим товарищам, а их сумму метким броском отправил в жестяной саркофаг мусорного ведра. Дядя Горе казался уставшим – весь он вместе со своей гавайкой за неполную неделю выцвел в оливковый.

– Ничего не нашел. Наша хабалка и слов таких не знает.

Она поджала губы, но он не позволил фригидной тишине взять верх:

– Тебе на что, скажи?

– Диплом. «Психолингвистическое значение слов, служащих для наименования общекультурных ценностей».

– Еще раз.

– Тему такую взяла.

– Да-да. Повтори.

– «Психолингвистическое значение слов, служащих для наименования общекультурных ценностей».

– Ого, – выдыхая дым, утробно, как «оуо». – А что за слова-то? «Вера», «дружба», «колбаса»?

– Там материальные штуки в основном.

– Это я понимаю, – замученная сигарета прижгла ему пальцы, за что была спрессована каблуком туфли. – Это само собой.

– Только без колбасы.

– То-то и оно.

Лиза вытащила из пакета целое яблоко и протянула Горю; он замотал головой, на что она невозмутимо воткнула в фрукт бритву и устроила его меж ног, спровоцировав (как и задумывалось) неосторожный взгляд. Горе, чтоб не зардеть, спохватился распутывать наушники. Это был уже пятый mp3-концерт на двоих (по числу вкладышей) и начался он с Khoiba, песни «Pathetic».

Познакомился Горе с Лизой на этой самой лавочке, когда она только приехала, в конце ее первого дня на побережье. В ней он увидел сообщника, а она в нем – спасителя. Вам ли не знать, как мелодраматичны эти встречи в развитии. Рано или поздно случается роковой диалог. Инициатором обычно выступает сударь, но в их случае начала сударыня.

– Вчера с моего мобильного ты не в банк ведь звонил, да?

Штиль. Он по-гусарски подкрутил вверх свои напомаженные усы, обратившись на мгновенье дьяволом, но Лизе отчего-то он напомнил ее деда. Этот был писателем и посвятил жизнь маскировке исторических проплешин. Парики былой действительности он собирал из подручных материалов – сфабрикованной документации, устных свидетельств, личных домыслов и прочей брехни. Параллель эта возникла оттого, что когда дед ее принимался за работу, то проделывал с усами тот же трюк.

– На тебя вышли? – спросил.

– Навестили ночью. Удостоверений не предъявляли. Сказали, что могли бы на месте меня задержать, что я террористам пособничаю.

– Но не стали.

Она кивнула.

– Что ты им сказала?

– Ничего. Так и сяк, мол, дала телефон прохожему – старику с бакенбардами до сисек. Ничем помочь не могу.

– Тебя прослушивают?

– Можешь всю меня ощупать, – сказала она с акцентом, но на этот раз Горе и бровью не повел.

– За тобой следили?

– Я петляла, не дура.

– Ты какая-то больно спокойная, кстати.

– Мне-то что? Я чиста. Это у тебя проблемы. Так кому ты звонил?

– Связному. Скажем так, – скривил рот, что смотреть противно, – запустил протокол.

– И что теперь?

– Одежды грязные и кровь открытых ран, – из оливки в маслину. – Весь мир, охваченный безумством разрушенья, – заведенный, он даже между прочим почесал в паху.

– Скажи конкретно, что случится?

– Без понятия. Было приказано стрельнуть телефон, позвонить по заученному номеру и зачитать код. Больше мне знать не положено, – и загримасничал – нижнюю губу выкатил, брови повыше, плечами пожал еще, вроде как «извините».

– Ладно, верю. А когда случится, не знаешь? – заиграла «Tonight, Tonight» The Smashing Pumpkins, Горе многозначительно прикусил пересохшую в гримасе губу. – Ясно.

Посидели, помолчали, размагнитились. Он наконец перебил шум прибоя:

– Помнишь, я тебе втирал про политических вампиров. В Братстве мы их называем нацсосами. Кровь национальности – это ее самобытность, понимаешь? Любые спекуляции с ней – через пропаганду в частности – умаляют ее. Вот сейчас политиканы народ выжали досуха, родились революционные настроения, а революция с нашим-то режимом творится не на улицах, а в головах. Вот как тебе объяснить? Сидишь ты, например, в темнице на скудном пайке, а до безобразия жирная стража еще и хлеб твой подъедает. Ты злишься, рвешь и мечешь, но все в пределах клетки. Разбазариваешь ярость. Вот в никуда. Это даже не сама революция, а осознание ее невозможности. Победа режима. Неотвратимость ее того же мифического толка, что и у смерти. Так и получается, что единственный выход из скованного положения – открытая война с внешним врагом. Когда большинство уяснит, что бойни как таковой не миновать, они пойдут путем меньшей крови – крови ненавистной еще в мирное время элиты. Так победим.

– Люди погибнут!

Горе, как умел, отмахнулся от чужой, назойливой правды.

– Ты мою позицию знаешь: живем на могильнике в панихидный век, так еще и пляшем под похоронный марш, как под фанфары. Последними по-настоящему живыми людьми были древние греки, да и те – через одного. Мы-то все заводные покойнички, все до единого. И когда наш брат умирает, я пожимаю плечами. Заглох, говорю и вздыхаю траурным выхлопом.

Порядочному писателю не пристало озвучивать (а точнее – описывать) мысли персонажей, но оба они – и вы сами об этом могли догадаться – думали вовсе не о предстоящей третьей мировой, а сожалели о своем несостоявшемся курортном романе. Заевший на этой пластинке, Горе вдруг спохватился с мыслью:

– Ты можешь обвинить меня в радикализме, а я тебя в пассивности.

– Мы это вчера обсуждали. Я буддистка.

– Понятно все, – прыснул он. – Я так тебе скажу: в русском языке львиная доля философских категорий дзен-буддизма элементарно укладывается в одно единственно слово – пофигизм, ну и его отлагательные, и матерные аналоги.

– Как ты его толкуешь… Это человеколюбивое учение. Исповедуй его элита твоя, случилась бы утопия.

– Случилась бы апатия. Большинство буддистов находят свою идентичность в мертвецах. А элита, будучи живее всех живых, исповедует конфликты.

– И каждый раз, когда держатели ссорятся всерьез, разыгрывается натурально библейский сюжет, в котором счет святых мучеников – детей-то божьих – идет на миллионы.

– Ну, подруга! Риторика у тебя, конечно, сталинская.

– Чего это «сталинская»? Вполне себе христианская, раз на то пошло. Это негуманно, в конце концов.

– Идеалы лоббируются, милочка. В вокабулярии гуманизма тоже есть слово «нетерпимость».

Мимо проплыла мускусная тучка октябрьских туристов – три облысевших жлоба и дюжина вульгарных девиц. Провожая их взглядом, Горе впервые заметил художника, который на тот момент вписывал в свою едва ли не фотореалистичную панораму безобразно гротескный авианосец.

– Да это не художник, а паразит и демагог! Нет бы митинговал, а то краски переводит.

Сам корабль отплыл уже так далеко, что только его хвост с берега и видели.

– Капитализм надо чинить, а не геноцид учинять. Ты же экономист, але! Должен понимать.

– Мне ваш капитализм, мисс Хомски, побоку. Вот что я понял, играя на бирже: важно не то, что мы имеем, а кого мы имеем, а уж что и сколько имеют те, кого мы имеем – вот это обладает первостепенным значением, – полемическое бессилие выступило потом на горемычном лбу.

– Что-то ты не в те степи ушел. Отдохни.

Художник плюнул на живопись и пошел пинать гальку. Горе переключил плеер на «The Apocalypse Song» St. Vincent, прокрутил кольцо на безымянном пальце, вмиг просох и принял демонстративно непринужденную позу.

– Что-то есть между нами, как думаешь?

– Ты заметил? Я тоже ощутила чье-то присутствие, – тут я сам вспотел.

– Да не про это я. Проехали. Слышала про эффект Манделы? Говорят, Джоконду как подменили. Улыбаться стала шире.

– Мона Лиза что ли? Ну, я видела две копии. Одна – девятнадцатого, а другая – восемнадцатого века. Там везде палитра разная. Видно, как выцветал оригинал.

– Нет, ты не рубишь фишку. Суть в том, что мы типа в параллельной реальности, где всякие мелочи подменили высшие силы.

– Прости, что?

Тут раздался шум. Походящий на вой, он возник с диареической внезапностью и исходил, казалось, отовсюду. Прохожие настороженно замерли. С парковки тревожной сирене подпевали сработавшие автомобильные сигнализации. Откуда-то сзади вылетели и понеслись в сторону моря три боевых самолета. Один – таких Лиза еще не видела – держался впереди, когда два других, маневрируя, его нагоняли. Этот первый, пролетая над отечественной авиаматкой, резко сменил курс, сбросив на нее нечто, напоминавшее с дальнего расстояния семечко подсолнуха. Последние сомнения зрителей развеялись, когда один из них – самый догадливый – истошно взревел: «Господи помилуй! Да это же бомба!»

Наблюдая, как адский механизм набирает скорость, Горе вжался в лавку, что было сил, а Лиза напротив – подскочила на месте, да так, что из-под юбки вывалился и повис на тонюсеньком проводе микрофон прослушивающего устройства. Воцарилась паника, а вот что было дальше я, честно говоря, так и не придумал.

 

II

Это письмо, которые вы сейчас читаете, было никудышным. Я его вымарывал, пока не осталось в нем строк двадцать, потом смял и выкинул в ведро. Теперь достал, расправил и дописываю сверху. Чего юлить?

В стенах завелись мыши. Одну я точно слышу. Этот шорох изводит меня все то время, что я пишу рассказ – высекаю метафоры на вашу милость, уподобляю, как могу, диалог платоновскому стилю и шифрую аллегории. И что же интересного могло произойти за кульминацией? Моим героям наверняка конец – сгорели в лоне термоядерной поганки. Так я решил, когда подумывал обвести красным то, что Лиза все-таки сотрудничала со спецслужбами – достаточно поправить в двух местах словесную перестрелку, и выйдет история женского коварства с таким окончанием, в котором читателю никого не жалко, – даром, что все герои идиоты. Или, например, научно-фантастический твист – спустя десяток столетий сознание Горя и Лизы реконструируют внутри сложной нейросети. Оцифрованные, они оказываются в имитации: сидят на той же самой лавке, у нее микрофон висит между ног, он надул в штаны, а смысловой кредит их прений аннулируется. Заканчивался бы текст на комичной ноте: «Кончился мир, каким мы его знали, и только художник как ни в чем не бывало пинал себе пляжную гальку». Но сами понимаете: сатира – такое дело сиюминутное, что жалко на нее слова переводить. В последнем варианте занавеса (все капканы расставлены сейчас под это) Лиза выхватила бритву из яблочных ножен и, сокрушив четвертую стену, вонзила мне в спину со словами: «Получай, постмодернитутка!» Я крякнул да помер, а они, недобитые мной, остались жить.

На самом деле, я начал текст, чтобы репрезентовать вам песню Khoiba, которая мне самому очень нравится (отсюда этот «mp3-концерт»), но дело зашло слишком далеко, – теперь я вымучен этим рассказом. Лучше бы шел в видеоблогеры, как мама велела. Серьезно. Я уже писал это где-то, но повторюсь: если воссоздание действительности – конечная цель всего миметического, то тексту надо на пенсию[1]. Его невозможно всерьез представить в авангарде современных искусств. Кино, театр – еще да, но писанина – куда там!

 

III

Нет, отказываюсь верить, что художественный текст изжил себя как форма, но аполлоновы передовицы он покинул однозначно. Сегодня он осмысляет себя в частном порядке, далеко за пределами масскульта. Кажется, с формой ничего по-настоящему громкого и прорывного не было со времен «Дома листьев» Данилевского, а вышел он в самом начале нулевых. Мне тут мышь напоминает про Кэндзи Сиратори, но едва ли «Кровь электрическая» прогремела, едва ли была оригинальной.

Метатекст кончился на Кальвино и Борхесе; деконструкция – на Сорокине и Уолтере Абише. Пишут вот, что «Памяти памяти» Степановой и «Июнь» Быкова – экспериментальные романы. Если так, то эксперименты до смешного измельчали. Вот «Квартал» у Быкова – это да, это было смело. На мой взгляд, литературе срочно надо в пространство акционизма, а нам – принять фокус как самоцель и изобрести жанр перформативного романа, а не лезть туда, где лучше справляются иные художественные языки. Когда фотография стала общедоступной, живопись уступила ей поле реализма, а сама обратилась к бытовой несбыточности, – потому заплодоносил модернизм на холстах (дадаизм, сюрреализм, кубизм и далее по списку). Фотография стала изобретательнее с развитием кино, и тому уже дышат в спину видеоигры. И везде творцы изворачиваются, ищут нестандартные подходы. А литература где?

– Литература в консервной банке! Дай-дай!

Это снова мышь. И та понимает. Мысли не нужен сюжет, не нужен герой. Углубляют ее не мораль и драма, а свежесть и точность. Один Рома Смирнов понимает и за всех отдувается. Я так думаю, что если наш брат и дальше будет подражать всему написанному вместо того, чтобы пользоваться в полном объеме той свободой, которую дают буквы на бумаге, литературе наступит исторический пиздец.

 

IV

Что? Смутило словцо? Припоминаю сейчас одного нелюбимого писаку. Он накатал эссе, в котором утверждал приблизительно следующее: обсценная лексика низводит художественную значимость вообще всякого творения до уровня трех заветных букв на заборе. Многоуважаемый ретроград и рамочник – один из многих, кто подписал петицию за введение в эстетику комендантского часа. Выдохся и душит молодых, а искусство, напоминаю, зиждется на подражании действительности. Разве возможно от действительности отчленить какой-то кусок? Мы, конечно, можем что угодно перефразировать или аккуратно обойти – написать мир, в котором неудобной этой частности не будет места, – но вырезать с корнем!.. Сейчас этот дед помрет, его канонизируют, а потом за одно единственное слово дирекция литературной Вальхаллы объявит вас персоной нон грата. Что тут попишешь, если в нашей стране ссылка на хуй – это что-то вроде дружеского напутствия? Смешно, но дико. Зло берет, мнет, жмет и треплет. Но! Не буду волноваться – я вот не буду волноваться – возьму себя в руки и не буду волноваться – буду спокоен, невозмутим и не буду волноваться…

На берегах словесности!

ХУЙ там был:

и на песке лежал,

и в море плавать выходил.

Так, мышь совсем обнаглела. Она просовывает свой дрожащий нос меж палок люминесцентных ламп прямо над моей головой – выцеливает пачку соленых сухарей на столе. Я все жду, когда она свалится вниз, чтобы спустить на нее кота. Итак, с учетом всего обозначенного выше, как бы мне закончить историю?.. Вот опять! В ее голодном присутствии я не могу писать! Да и не буду.

А рассказ был все-таки о том, что правый и левый никогда друг друга не поймут и не потрахаются, хотя им обоим очень хочется.

 


[1] Очевидно (но не для академиков), в таком разрезе наиболее прогрессивным направлением искусств являются видеоигры, которые пока лишь уплотняют и дополняют реальность, как и прочие художественные языки, но с развитием искусственного интеллекта смогут ее продублировать. Культурологи уже разбирают продукты игропрома в рамках дисциплины людологии и потихоньку передают эстафету искусствоведам.

Читайте также:
Не ломайте дикорастущих
Не ломайте дикорастущих
Знакомство с насилием
Знакомство с насилием
Короткий метр «Никогда»
Короткий метр «Никогда»