24 октября
сlipping. выпустили новый альбом
сlipping. выпустили новый альбом
20 октября
Новые серии сериала «Эйфория» выйдут уже в этом году
Новые серии сериала «Эйфория» выйдут уже в этом году
16 октября
Новости русской хонтологии: Тальник — «Снипс»
Новости русской хонтологии: Тальник — «Снипс»
15 октября
«Зашел, вышел»: метафизика денег от «Кровостока»
«Зашел, вышел»: метафизика денег от «Кровостока»
14 октября
«Дискотека»: группа «Молчат дома» выпустила новое видео
«Дискотека»: группа «Молчат дома» выпустила новое видео
07 октября
«На ножах» выпустили полноформатный альбом
«На ножах» выпустили полноформатный альбом
02 октября
Короткий метр «Саша, вспомни»
Короткий метр «Саша, вспомни»
02 октября
Дайте танк (!) выпустили «Человеко-часы»
Дайте танк (!) выпустили «Человеко-часы»
26 сентября
«Никогда-нибудь» — Место, где кончилось насилие
«Никогда-нибудь» — Место, где кончилось насилие
26 сентября
Лучшие мобильные фотографии за неделю. 20-26 сентября
Лучшие мобильные фотографии за неделю. 20-26 сентября
25 сентября
Новый альбом Хаски — «Хошхоног»
Новый альбом Хаски — «Хошхоног»
22 сентября
Марк Чепмен извинился перед Йоко Оно за смерть Леннона
Марк Чепмен извинился перед Йоко Оно за смерть Леннона
21 сентября
Ураганы и радуги: американская группа Salem вернулась с новым видео
Ураганы и радуги: американская группа Salem вернулась с новым видео
19 сентября
Лучшие мобильные фотографии за неделю. 13-19 сентября
Лучшие мобильные фотографии за неделю. 13-19 сентября
19 сентября
Вы это заслужили. My Exercise
Вы это заслужили. My Exercise
13.07.2016 · Фикшн
Рассказ «Третий лишний»
Рассказ «Третий лишний»
Рассказ «Третий лишний»
Рассказ «Третий лишний»

1

Она лежала на двуспальной кровати, укрывшись легким пуховым одеялом.  Стеганое бледно-желтое покрывало – в стиль номера гостиницы, который мы занимали – будто зависнув в воздухе, струилось между постелью и полом.

Я же сидел на диване и словно охотник, поймавший в давно изученной саване доселе неизвестную птицу, наблюдал за ней, боясь даже шелохнуться.

Ее тело было скрыто, но я мог видеть правильные черты лица, любоваться ее чуть вздернутым миловидным носиком, белоснежной кожей, под тонкой тканью которой бежали извилистые тропки бледно-голубых вен.

И хотя в комнату проникала яркая полоска предзакатного солнца, казалось, что свет сочился и из нее самой, придавая всему вокруг какое-то новое значение.

Она периодически почти бессознательно приподнималась на локте и, обведя комнату тревожным взглядом карих – красивейших из тех, что я когда-либо видел – глаз, вновь проваливалась в хлипкий тревожный сон.

Я боялся потревожить ее и потому только мысленно водил рукой по тонким, словно бы у младенца, русым волосам, мысленно же припадал к форме ее аккуратных губ, то и дело норовя переключиться на тонкую, как у балерины, шею.

Мне хотелось, отбросив всю осторожность и предписания врачей, обнять ее так крепко, как только возможно – до предупредительного хруста позвонков, до полного, безоговорочного и безусловного слияния с нею.

И хотя я был уверен, что ничем не заслужил этой встречи, теперь даже фантазия на тему жизни в отрыве от нее, без нее, была для меня мучительна. Я думал о том, что это до банальности странно – вокруг были миллиарды людей, но весь этот мир, с его разнообразием и возможностями переставал стоить хоть что-то, если не сходился в одной точке. Прелестнейшей точке, дремавшей прямо передо мной.

К моему удивлению, в расход новому чувству пошло и все предшествовавшее этому знакомству –  взлеты и падения – мгновенно обесценились, окрасившись в скучный серый.

Как вы, должно быть, поняли, я был до беспамятства влюблен.

Гостиничный номер, снятый мной к ее приезду, представлял собой небольшую студию, центром которой ожидаемо была двуспальная кровать. Подле кровати, как водится, располагались  низкие тумбы – на Лениной – россыпь таблеток, которые она, бедная девочка, давно научилась узнавать на ощупь.

Кожаная сумка, брошенная Леной в гневе, валялась у небольшого платяного шкафа и напоминала сбитую на дороге собаку. Из ее молнии-брюха вывались внутренности – мятые льняные рубашки, несколько одинаковых skinny-джинсов, плотно облегавших ее волнующие бедра и тонкое повседневное белье.

В другом конце комнаты лежал и мой походный рюкзак, тоже спешно собранный и тоже брошенный кое-как.

Я не без стыда вспоминал, что ночью она, кажется, выгоняла меня; а потом и сама порывалась уйти, уехать – не то к подругам, не то к родителям.

Кадры внутренней кинохроники было уже не остановить – я видел себя как бы со стороны, пьющим двойную дозу сильнодействующего снотворного; в следующей вспышке-кадре графин воды, в страхе вылитый ею мне в лицо; затем шумная ночная беготня по коридору нашего этажа и, наконец, примирительный сон в объятьях друг друга. Черт возьми, мы были безумно счастливыми и бесконечно несчастными одновременно.

Из-за лекарств моя малышка спала дольше обычного, а раз или два в неделю и вовсе отключалась почти на сутки. Мне всерьез казалось, что в эти периоды, когда я практически не отходил от ее кровати, она обменивалась энергетикой с молчаливым космосом. Во всяком случае, я ощущал нечто неземное, будто бы разливавшееся по комнате и заставлявшее Лену периодически подергивать лопатками-крылышками.

За ее плечами уже была пусть сравнительно небольшая, но все же серия неудачных отношений, среди которых, как порой случается, и брак на предмете первой влюбленности. Я удивлялся сам себе – безумный ревнивец в обычной жизни, отныне я переживал лишь о том, что не встретил ее пять, а то и десять лет назад, чтобы спасти от череды проехавшихся по ней катком разочарований. Впрочем, искреннее сочувствие к жертве безжалостного жребия судьбы порой сменялось подловатой эгоистичной радостью – получись у нее прежде, вряд ли жизнь смогла бы свести нас в этом номере с видом на взлетающего с Ленинского проспекта металлического Гагарина.

— Ты здесь? – сонный, а оттого немного сдавленный голос Лены будто бы на цыпочках прошел по комнате.

Без промедлений я переместился на край кровати и наклонился, чтобы молча провести носом по ее щеке, после чего поцеловал в угол рта.

— Любишь меня? – уточнила она.

— Еще как! – признался я.

Она еле заметно улыбнулась и вновь провалилась в дрему.

Я щурился под вдруг сместившимся лучом солнца и, чувствуя все нараставшее тепло, вдруг всерьез задумался – происходит ли все это со мной на самом деле. Весь ее образ, ее литературный и жизненный талант, а, главное, отношение ко мне казались неземным даром – незаслуженным, а оттого и совершенно неожиданным.

Единственное, что я знал точно, так это то, что чувствовал себя так, как уже и не надеялся, считая, что давний внутренний пожар уничтожил в моей душе все живое.

 

2

За редкими исключениями, которых я с нетерпением ожидал и в которые был по-настоящему счастлив – Лена была до крайности раздражительна и болезненно ранима, а безотказного механизма вывода ее из этого состояния, я, как ни пытался, не мог найти.

В другие дни она, напротив, была неестественно активна и пугающе весела – могла вдруг затанцевать посреди улицы, услышав из проезжавшего автомобиля знакомую мелодию или, складываясь вдвое, так долго и безудержно хохотала, что объяснимо вызывала подозрения у шарахавшихся от нее прохожих.

И в тех и в других случаях надолго покидать дом было попросту опасно, поэтому чаще всего мы наблюдали жизнь из-за не по-московски широких – до пола окон, выходивших на огромный балкон. Его, к слову, мы редко использовали по назначению – туда в минуты Лениного гнева летели все те немногочисленные подарки, которые мы успели друг другу сделать. Обычно все начиналось с рамки с нашей фотографией, потом, шумно топая и тяжело дыша, она зачем-то выбрасывала автоматическую зубную щетку, после чего туда же, возмущенно шелестя страницами, летели и наши книги.

Внутри нее шла настоящая борьба и нечто, не дававшее Лене покоя, будто бы пыталось полностью ей завладеть.

Это самое нечто с нечеловеческим присвистом что-то угрожающе шептало ее сладкими губами, то и дело заставляло ее ноги ударяться об острые углы мебели и даже изнутри вгрызалось в кожу – чтобы успокоить этот зуд ей приходилось сильно – до крови себя царапать.

В такие моменты она обычно забивалась в какой-нибудь угол и тряслась всем телом – голова запрокинута, рот широко раскрыт, из глаз катятся слезы. Я быстро распознал и ее привычку запираться с кухонным ножом в ванной, и поэтому, словно сторожевой пес старался преградить всякую возможность к этому.

И вроде бы один день неизбежно перетекал в другой, но постепенно я начинал впадать в отчаяние. Все чаще хотелось бежать прочь, бежать не оглядываясь, постараться забыть ее раз и навсегда – но снова и снова я брал себя в руки и с силой укладывал ее в постель, стараясь успокоить.

Лена же, в свою очередь, в такие минуты, словно рыба, оказавшаяся на берегу, отчаянно билась, изгибаясь всем телом, и что есть мочи пыталась ударить меня по лицу; но, в конце концов, все-таки затихала, лишь время от времени с чувством повторяя одно-единственное слово – «ненавижу».

Была у этой ее страшной особенности и оборотная сторона – радостным мгновениям она отдавалась настолько полно, что рядом с ней претворялись в жизнь базовые установки большинства всезнающих психологов, ведь всерьез казалось, что мы двое и есть центр мира. Счастье было здесь и сейчас, а не где-то там  – в гипотетическом будущем, книгах и фильмах. Весь предыдущий жизненный опыт будто бы бледнел и скукоживался перед этим мгновением, а мир сходился в неестественно блестевших Лениных глазах.

Надолго, впрочем, нас никогда не хватало – и чем выше был подъем, тем, и я всегда ждал этого с ужасом, тяжелее было падать.

В какой-то момент все по-настоящему вышло из-под контроля – спад не только затягивался, но и продолжал углубляться – одному с этим мне было уже не справиться.

— Милая, я нашел хорошего специалиста. Давай съездим?

— Нет! – донеслось из-под одеяла, которым она любила накрываться с головой.

— Надо, моя хорошая. Хуже ведь уже все равно не будет…

И началось. Вереница адресов – врачи, клиники, аптеки. Выезжая сразу после завтрака, как на работу, мы возвращались поздно вечером – обессилевшие и опустошенные.

Конечно, я поддерживал ее – выпустить руку в такой момент было бы низко, но внутри меня все нарастало сомнение в собственных силах.

Когда она засыпала, я мог немного заняться собой – седины в немытых волосах прибавлялось, сам я словно бы осунулся, синие круги под глазами становились все более очерченными. Еще бы – я ведь фактически жил на бомбе замедленного действия, которая к тому же периодически по-настоящему взрывалась, уничтожая все вокруг.

Болезнь накладывала свой отпечаток и на ее внешность, но то была не требующая сочувственных взглядов печаль, а туманная загадка, придававшая и без того потрясающему образу отчетливые, но, вместе с тем, едва уловимые черты.

Дошло даже до того, что в суете этих дней кто-то подбросил к нам под дверь слезливую записку, автор которой считал необходимым признаться, что, кажется, влюбился в мою Лену.

—  Все меня хотят, но никто не тянет! – как-то бросила она в трубку, заставив  меня внутренне содрогнуться от столь точно подобранной формулировки.

Наконец, пройдя консультацию у внушавшего доверие врача, докинувшего в копилку принимаемых ею лекарств пару антидепрессантов, назавтра мы должны были явиться в специализированную клинику.

Лене нужно было пройти необходимую в таких случаях комиссию, после чего остаться там минимум на месяц.

Нечто, жившее в Лене, беззастенчиво перекраивало не только наши отношения, но и планы на будущее.

 

3

Оказавшись в приемном отделении клиники я, кажется, вздохнул с облегчением. Вздохнул и сам одернул себя. Во мне боролось два противоположных чувства, попеременно одолевая одно другое – казавшееся безграничным сочувствие влюбленного человека и ощущение свободы – вот-вот непосильно тяжкий груз должен был спасть с моих плеч.

С самого утра Лена выглядела раздраженной – еще в дороге она стала набрасывать варианты, почему она в любом случае не хочет там оставаться. В ход шли не только рассуждения об особенностях отечественной медицины, но и соображения экономии – по правилам клиники иностранные граждане должны были выложить за лечение кругленькую сумму.

В приемном отделении оказалось еще с десяток людей, нуждавшихся в помощи. Некоторые из них сидели с отрешенным видом на скамьях, расставленных вдоль стен, другие хаотично передвигались по помещению, то останавливаясь у окошка регистрации, то выходя на порог – подышать.

Медсестра, появлявшаяся из-за белой пластиковой двери, сверяясь со списком, вызывала одного из пришедших, после чего они двое скрывались все за той же дверью.

Я сидел в обитом плюшем потасканном кресле, и, устало откинув голову назад, наблюдал за Леной. Что было в ее голове в тот момент? А важно ли это было по-настоящему?! В этот раз она была в очках и то и дело бросала сквозь их толстые линзы прожигавшие меня насквозь металлические взгляды.

Мне до боли в сердце было жаль ее – борющегося с неизлечимым недугом до смерти напуганного воробушка, старавшегося идти по жизни с высоко поднятой головой. Она легко могла бы стать тем, кем только осмелилась бы себя вообразить, если бы то, что поселилось в ней, когда-нибудь отступило.

Я стал разглядывать тех, кто так же, как и мы ждал приема врачебной комиссии. Люди как люди – вроде бы ничего особенного.

Вдруг меня стало подташнивать – все вокруг показалось грязным и едва ли не липким. Я попытался встать, но очередной взгляд Лены словно бы припечатал меня к креслу. Шеи, кисти рук, круги под глазами, волосы. Отныне я почему-то видел приемное отделение клиники словно через красный фильтр, позволявший разглядеть незаметное в обычной жизни. Из голов части присутствовавших торчали змеи – они извивались, блестя чешуей и переплетаясь друг с другом.

Пластиковая дверь вновь отворилась.

— Елена Турбина, – объявила медсестра.

Лена встала, покачивая змеями на голове, и скрылась за дверью.

Наконец, мне удалось взять себя в руки и выйти на крыльцо. На одной из скамеек прямо у лестницы сидел парень – похоже, обитатель одной из палат клиники – ненадолго спугнувший свою болезнь.

— Угости, пожалуйста, сигаретой, – обратился я к нему, и, не сразу прикурив, сделал неумелую глубокую затяжку.

Откашлявшись, затянулся снова и вдруг обратил внимание, что мои руки стали заметно подрагивать.

 

4

По результатам обследования врачебная комиссия постановила, что Лене потребуется госпитализация. Для нас, впрочем, согласились сделать исключение и дали еще один день, чтобы собрать вещи – назавтра уже было заготовлено место в палате.

К моему удивлению после общения с врачами Лена вдруг развеселилась, а когда мы сели в машину, даже чмокнула меня и игриво сказала:

— Ну что, дорогой, хочешь положить меня в психушку?!

Никогда прежде не произносили мы этого слова вслух.

Она смотрела на меня в упор и широко улыбалась – и в этой улыбке, в этом взгляде была безграничная любовь, перераставшая в обожание. Темная туча, висевшая над ней последнее время, похоже, улетела, и небо, наконец, прояснилось.

Я крепко обнял ее и, поцеловав в ответ, констатировал:

— Сегодня день исполнения твоих желаний! Давай сделаем все, что не успели  раньше?!

И снова, будто по мановению волшебной палочки, нам стало море по колено, и снова мы крепко держались за руки, ощущая от каждого прикосновения что-то особенное и ни на что не похожее, и снова появилась осязаемая возможность успешно преодолевать вместе все без исключения сложности. Психушка?! Подумаешь, справимся и с этим!

Колесо обозрения, в кабинке которого я когда-то посвятил ей самые первые строки, катание на велосипедах, сладкая вата под внезапным летним дождем. В такие мгновения Лена напоминала мне ребенка, еще не умеющего справляться с эмоциями и  отдающегося им без остатка – она смеялась и плакала, и вновь хохотала, играя со сладкой ватой, то и дело вытягивая губы для очередного поцелуя.

Прохожие оборачивались на нас – как тут не обернуться – наверняка со светлой радостью за нас, но и оттенком подозрительности.

Потом ресторан и, наконец, возвращение домой, где все вдруг напомнило о недавних наполненных тревогами днях.

 

5

Лена больше не хотела меня видеть – во всяком случае, так она написала.

Это был по-настоящему неожиданный поворот, но она считала, что согласившись с мнением врачей, я предал ее. Она же предпочла сбежать, как оказалось, рассчитывая на мою поддержку.

— Ты не слышал, как они со мной разговаривали, – причитала она, пока не села в приехавшее такси. – Это карательная медицина, которая изначально исходит из того, что ты псих! Я не хочу превращаться в овощ!

Она была сильно, как никогда, взволнована, а я ровно настолько же раздражен – ведь казавшееся скорым улучшение ее состояния откладывалось на неопределенный срок, а я заметно утомился от катания на этих качелях эмоций.

Кружилась голова и подташнивало – хотелось, уже не доезжая до пункта назначения, сойти, чтобы просто отдышаться.

Сдав гостиничный номер, я собрал вещи и отправился домой – в родительскую квартиру, где провалялся в постели весь оставшийся день, находя в себе силы лишь на то, чтобы написать Лене очередное пустое, по сути, сообщение.

Я так устал за прошедшие недели, что уже не мог отвечать на очевидные запросы Лены в предоставлении доказательств моей любви и стремления бороться за нее, не взирая на обстоятельства.

В какой-то момент она даже сообщила, что купила билет домой, и что с ее отлетом между нами все будет кончено.

Удивляя сам себя, я мысленно абстрагировался от ее переживаний настолько, что приходившие от нее сообщения стали казаться альтернативной – впервые не лучшей – реальностью.

Она же, будучи эмоциональным вампиром, ждала от меня действий и, с покупкой билетов, даже определила для этого дедлайн.

Я вспоминал, что когда мы только знакомились, Лена рассказывала об этой своей черте характера и даже со смехом делилась, что часто донимает родителей – правда ли они ее любят.

Сил что-то доказывать вроде бы не осталось. Хотелось просто дать ей улететь.

В самый последний момент, когда до вылета ее самолета оставалось каких-то три с половиной часа, я спешно собрался и буквально побежал к машине. В дороге я просил Лену простить меня за все,  в чем был, на ее взгляд, виноват, признавался, что не представляю свою жизнь без нее, а ту, что представляю – жить не хочу.

Это был субботний вечер, и я планировал быстро добраться до аэропорта, чтобы успеть поговорить с ней и успокоить, а, главное, обнять любимую. Удивительным образом навигатор всякий раз сбивался, а те маршруты, что предлагал взамен, были сплошь в заторах и светофорах, которые, как можно догадаться, горели красным.

И хотя времени было в обрез, чтобы не остаться на дороге в самый неподходящий момент, нужно было заехать на автозаправку.

Приветливая кассирша предлагала товары по акции, весело общалась с коллегами, а я смотрел на часы, с утроенной скоростью съедавшие наше с Леной время, и понимал, что, скорее всего, уже не успею. Я расплатился за бензин и, выйдя из павильона на улицу, понял, что тысячекратно предсказанный конец света, кажется, в конце концов, наступил.

Еще одна – на этот раз непролазная пробка, образовавшаяся вопреки всякой логике и здравому смыслу, лишь только для того, чтобы помешать мне, лишила всякой надежды.

Я с силой ударил кулаком по рулю, одновременно с этим неконтролируемые горькие слезы брызнули из глаз. Я написал Лене, что не успею, но все равно доеду.

— Наши отношения – это череда поступков, сделанных не вовремя, – безапелляционно ответила она.

 

***

 

Я еще долго бродил по залам международного аэропорта, останавливаясь здесь и там, прислушиваясь к разговорам и приглядываясь к людям. Я с детства любил вокзалы и аэропорты, и теперь словно снова превратился в ребенка, оставленного родителями в незнакомом месте.

Я вспомнил об одном нововведении, которое привнесла в мою жизнь Лена – я совсем перестал пить алкоголь, который, как она считала, плохо на меня влиял.

Что делают обиженные родителями дети?!

Я зашел в первую попавшуюся закусочную и, заказав бокал вина, опустошил его едва ли не в один глоток прямо у кассы. Вкус, надо сказать, показался гадким, но мне как будто вдруг полегчало.

За широкими окнами терминала маневрировали самолеты, внося коррективы в тысячи судеб.

Вытерев губы рукавом пальто, я развернулся и пошел прочь.

Читайте также:
Этимология русской души
Этимология русской души
Против ересей: соционика и другие псевдонауки
Против ересей: соционика и другие псевдонауки
Проклятый Герой. Каин
Проклятый Герой. Каин