24 октября
сlipping. выпустили новый альбом
сlipping. выпустили новый альбом
20 октября
Новые серии сериала «Эйфория» выйдут уже в этом году
Новые серии сериала «Эйфория» выйдут уже в этом году
16 октября
Новости русской хонтологии: Тальник — «Снипс»
Новости русской хонтологии: Тальник — «Снипс»
15 октября
«Зашел, вышел»: метафизика денег от «Кровостока»
«Зашел, вышел»: метафизика денег от «Кровостока»
14 октября
«Дискотека»: группа «Молчат дома» выпустила новое видео
«Дискотека»: группа «Молчат дома» выпустила новое видео
07 октября
«На ножах» выпустили полноформатный альбом
«На ножах» выпустили полноформатный альбом
02 октября
Короткий метр «Саша, вспомни»
Короткий метр «Саша, вспомни»
02 октября
Дайте танк (!) выпустили «Человеко-часы»
Дайте танк (!) выпустили «Человеко-часы»
26 сентября
«Никогда-нибудь» — Место, где кончилось насилие
«Никогда-нибудь» — Место, где кончилось насилие
26 сентября
Лучшие мобильные фотографии за неделю. 20-26 сентября
Лучшие мобильные фотографии за неделю. 20-26 сентября
25 сентября
Новый альбом Хаски — «Хошхоног»
Новый альбом Хаски — «Хошхоног»
22 сентября
Марк Чепмен извинился перед Йоко Оно за смерть Леннона
Марк Чепмен извинился перед Йоко Оно за смерть Леннона
21 сентября
Ураганы и радуги: американская группа Salem вернулась с новым видео
Ураганы и радуги: американская группа Salem вернулась с новым видео
19 сентября
Лучшие мобильные фотографии за неделю. 13-19 сентября
Лучшие мобильные фотографии за неделю. 13-19 сентября
19 сентября
Вы это заслужили. My Exercise
Вы это заслужили. My Exercise
Иллюстрация: Анри де Тулуз-Лотрек
14.06.2019
Маргиналии
о «Спутниках»
Вадима Климова
Маргиналии о «Спутниках» Вадима Климова
Маргиналии о «Спутниках» Вадима Климова
Маргиналии о «Спутниках» Вадима Климова
Маргиналии о «Спутниках» Вадима Климова

Déjà vu, воспоминания, Лотрек, рассыпающийся роман

 

Небольшой мост между странами и городами заставляет подчеркивать – для повседневности – романтику почтовой неизменности. Помню, что, успев забрать книги в туманный – зимний, февральский, пятничный вечер, мне хотелось раскрыть найденное (обретенное?) еще по дороге. «Спутники» – неожиданный друг зимне-весеннего чтения. Я люблю открывать книги с конца и порой читаю их так же – продвигаясь к началу. Обычно книги читаются где-то с десятой страницы – пропуская предисловие, слова от автора, описание, аннотацию… Начало книги – это ее конец, потому что – по всем правилам любителя вкусной еды или хороших книг – дочитав до последней строчки, съев последнюю чашку полосатого желе – из детства, хочется продолжить, хочется еще. Еще. Так возвращаешься к нечитанному. Но парадокс «Спутников» в том, что читанным оказывается все – причем с самого начала. Читанной оказывается даже обложка. Даже данные о том, когда вышла книга, где и… почему. Но «почему» – это уже в фантазиях.

 

Лотрек и разорванность линий (нелинейность?)

Вадим Климов называет свой роман «рассыпающимся». И поэтому, может быть, попытка написать о «Спутниках» оборачивается рассыпающимся текстом о чтении «Спутников», романа, написанного

 

…на ошметках папиросной бумаги в безымянной тишине полумрака…

 

Кстати, давно женатые люди, и правда, спят – куда чаще – отвернувшись в разные стороны. Потому что так удобно спать. Спать рядом с кем-то – неестественно, начнем с этого. Но человек – создание неестественное, потому что… культурное? Или хочет таким быть. Всего-то. Дыхание спящего мы слушаем не от любви, а потому что боимся смерти. Или одиночества. Ничего больше.

Чтение получилось изломанным и разбитым, как брусчатка городского спуска. Если раньше библиотека была делом публичным и общим, то теперь книги получили статус личной вещи. Однако «Спутники» читались правильно – с моим спутником. Тайно, но мы ведем бесконечную охоту на редкости. Он сказал, что «Спутники» увлекли его, но потом книга внезапно рассыпалась, и стало неясно, с чего же все началось. Намеренно или нет, но Вадим Климов описал нашу жизнь, рассыпающуюся и разорванную. Правдоподобную жизнь, когда дипломированные архитекторы превращаются в тела. Зачастую, спать рядом с интеллектуалами очень неудобно, но все равно есть некая притягательность – в уровне опустошения, который остается после.

Но что же Тулуз Лотрек? Здесь тоже не обошлось без рассыпанности. Начиная собирать в целое записки (те, что обычно мы оставляем в книгах или крепим на холодильник) о романе, я отвлеклась на Ролана Топора – тоже, благодаря господину Климову. И вот здесь стало совершенно очевидно, что эти три личности нельзя разделять. И Топор упомянул о Тулуз Лотреке. О том, что он оценил его рисунки (картины?). Говорят, что Лотрек – полубогемный, конечно, теневой – художник, открывший завесу человеческой искалеченности. Ведь самая красивая вещь и самый красивый человек – лишь механизм, склеенный и спаянный из фрагментов и запчастей, как книга склеена и спаяна из отдельных страниц. Но, да, если вдруг «Спутники» распадутся в ваших руках на плоскости ломанных линий, то нет ничего страшного в том, чтобы начать читать страницы в беспорядочности их распада. В итоге я прочла роман еще раз – и теперь уже, как положено, – с конца и до начала – обнаружив, что передо мною… фрактал. Так же, как «Спутники» вдруг оборачиваются автопортретом, – ведь кто такой Вадим Климов? Это созвездие, сцепление противоречий и случайностей, которые суть порядок – с изнаночной стороны.

Забавно, что роман кажется нереалистичным, парадоксальным, как сон, хотя фрагменты, из которых он соткан, до ужаса знакомы. Например, мороженое, которое ведь и я часто не покупаю только потому, что думаю наперед: как же неудобно будет идти с ним и есть по дороге. Люди, улыбающиеся в путешествиях и наслаждающиеся временем с чемоданами, существуют только на рекламах в метро. Но что же делать с целой картинкой, которую никак не удается сложить? Музыка, написанная на ресторанных салфетках. Кстати, до боли реалистичным оказывается купленный роман. Роман в романе. История о бедном – в смысле денег (а может быть, и во всех остальных смыслах?) – человеке творчества, который в конце сам – добровольно – отказывается от достатка?

 

Казалось бы, все просто: либо одно, либо другое. Столкнувшись с дискомфортом, герой сникает. Он не готов к материальным лишениям, но также не готов к смене образа жизни. При этом отсутствуют какие-либо перспективы: решением мог бы стать достаток, от которого поэт отказывается…

 

И правда, не во сне, не в книге, в реальности человек вряд ли откажется от жизни – удобной и далекой от правды, от спокойствия иллюзии, которую предлагает тот же телевизор. Неправдоподобно. И как привет из другой реальности или из будущего (которое на деле оказывается только хорошо забытым прошлым) герой «Спутников» – блуждающий автор – находит кассовый чек. Правдоподобно. Как капсула времени, записка, закладка, вырезка из журнала, фотография, трамвайный талон или билет – из музея, кино, театра… стадиона – кассовый чек, примиряющий читателя с реальностью ситуации. Да, это могло быть. Это было.

 

Déjà vu и орнаментальность «Спутников»

Как ни старайся порой сделать подзаголовки не броскими и не пафосными – не получается. «Спутники» – это постоянное спотыкание, будто гуляешь по слишком неровной улице и в слишком неудобных туфлях. Да, «Спутников» нужно читать не дома и не на диване. Нужно трястись и мерзнуть в поездах и маршрутках, открывать настежь окна, чтобы дождь мешал разбирать слова. «Спутников» следует читать при свечах, в темноте, в тряске, в полусне, во сне, в грусти, в жаркой ванне. И сама книга становится спутником. В механике поездок, я замечаю, что роман все еще перекладывается из одной сумки в другую, кочуя и сменяя локации. Наконец, он пересек украинскую границу, побывав перед этим дома, пожил около моей подушки, чтобы попасть в руки моего Друга, а потом и к нему домой, и попутешествовав с ним вдоволь, вернулся снова ко мне.

«Спутники» – это вечное déjà vu, которое обречено свести человека с ума постоянным возвращением к чему-то, что только напоминает то, что уже было. Я схожу с ума, потому что не могу вспомнить оригинал, но встречаемые похожие, напоминающие события вынуждают меня держать голову в полуобороте. Но я не могу обернуться, и потому цепляюсь «штанинами за прошлое». От прошлого, от того, что уже было, не спрятаться так же, как трудно не повредить одежду о разросшийся кустарник кладбищ. «Спутников», непременно, следует читать перед сном, засыпая, укачиваясь и убаюкиваясь под стук колес или шум ветра в просвете стекол, чтобы сонные глаза перепутали еще несколько слов и букв. Чтобы нашлись новые смыслы, выпавшие случайно при переходе трамвайных путей.

Но déjà vu преследует не только в том, что роман разворачивается по кругу, не только в его фрактальности и рисунке, но также в аллюзиях. Или мне кажется, или в голове слишком много слов угнездилось, но аллюзии – это преследователь «Спутников». Например, когда-то, несколько лет назад, в «Опустошителе» опубликовали один текст, где герой – писатель – постоянно громко стучал по пишущей машинке, мешая подруге спать. И вот здесь попадает в лоб крупной градиной строчка:

 

Никаких исследований он давно не проводит, но каждый день стучит на машинке. И занимается этим исключительно когда я сплю. В любое другое время избегает работы, но стоит мне уснуть, как мерзавец берется печатать…

 

И вот, незаметно для себя, начинаешь вчитываться тщательнее и глубже, тщательнее и глубже, пока, наконец, не тонешь в словах и понимаешь… что не понимаешь, какой же сегодня день.

 

Рассыпающаяся неочевидность (абсурдность?)

Есть книги, которые спокойно существуют без автора. Недавно мне попалась «Морфо Евгения» и моя совесть, абсолютно лишенная упреков, уснула, чтобы не утруждать меня писательским именем. Ведь зачем? История, вряд ли связанная с биографией. Другое дело «Спутники». Это роман ризомный, а не стержневый – если рассуждать о корнях. И уж конечно нельзя оторвать «Спутников» от автора. Кто такой все-таки Вадим Климов? Это ассоциация. Например, как-то раз мне удалось наткнуться в «Опустошителе» на рассказ господина Климова о кошке, об Аготе. И вот – Агота встречается вдруг в романе. Совершенно непонятно, откуда взялась Агота – то ли из квартиры опустошительного автора, то ли из романа, то ли из рассказа о девушке с похожим именем… И сам автор, кажется, сомневается, когда пишет:

 

Агота ощетинилась и зашипела. Она меня не узнавала. Да и моя ли это кошка?..

 

Нет, совершенно непонятно. Невозможно оторвать имя Вадима Климова от «Опустошителя», невозможно оторвать «Спутников» от Вадима Климова. Конечно, я читала и другие его работы, но почему-то лишь эта привязалась к его образу – как кольца, которые мы выбираем из десятков других, лежащих в наших шкатулках, как любимые чашки, из которых пьем чай, кофе… воду, как шарфы, блокноты, закладки, механические часы… Как фотографии.

С началом чтения я думала, вокруг чего построить свой текст, ведь сознание обязательно хочет отыскать в россыпях одну идею. Однако феномен романа в том, что идею можно убрать, можно убрать все идеи, но роман останется все равно. Вадим Климов – писатель, безусловно. Это еще одна его характеристика. Писатель, потому что сумел ненавязчиво отделить очевидное неочевидное. Прочесть «Спутников» значит включить музыкальный клип и убрать звук. Какая смешная и странная, абсурдная жизнь, а люди оказываются не умнее муравьев, ведь движутся куда хаотичнее, не умея себя оправдать. Люди только приспосабливают себя, пытаются «приткнуть» в какое-то место, чтобы продолжить питать традицию «мира архаики», чтобы продолжить проваливать попытки объяснить, почему «так положено» и кто это, черт возьми, положил. Именно так.

Может быть, Вадим Климов говорит самую очевидную правду, оборачивая ее в почти фантастическую обертку. Кто не заводит знакомств, отношений, чтобы было теплее в кровати? По совету докторов или статей – медицинских раскладок уже привычного виртуального пошиба – люди ищут тела людей. Но, как правило, нужен ли при этом человек? Он оказывается просто местом и способом заполнить место. Без личности и без лица. Однако постепенно хочется открыть лицо – тому, кто заполняет наше пространство. Поэтому в «Спутниках» вопрос за вопросом лицо человека приоткрывается. Но в конце меня все равно одолеют сомнения – сколько бы раз я еще не перечитывала рассыпающийся роман – а та ли эта история, что была в начале? Или это, может быть, история, которая была задолго до начала? И вот:

 

Умоляя о встрече, бедолага утверждал, что хочет открыть мне историю своей жизни. Юноша считал, что остался непонят, но все изменится, как только я узнаю его историю. Однако вместо истории молодой человек жаловался на депрессию и не мог говорить ни о чем, кроме своих страданий…

 

Снова сумасшествие очень знакомого прошлого, когда за всеми лицами печатных страниц скрывается кто-то, кого ты знал. В конце концов, скрываешься и ты сам. И правда ведь, «есть такая разновидность сновидений… где ты натыкаешься на что-то, чего тебе не хватает в жизни», или на то, отчего – как считаешь – навсегда сбежал. Бывает, что жизнь иных людей похожа на песок в часах, на вещество, что постоянно рассыпается, и значит, что все истории будут похожими на песок. Если не связаны с чем-то еще. С тем, что рассыпется нитками, если потянуть за одну – вырвавшуюся из порядка тканевой кладки – и распустить одним движением все строение, все платье или вязаный свитер.

Читая, я хожу кругами – от сна к реальности, от абсурда обыденности, которую зачастую никто не замечает, к абсурду попыток вырваться из нее, из обыденности, из сумасшественной повседневности. Слишком телесно отбиваются в организме моменты о покупке одежды в магазине, о примерках курток и брюк, о нарезке салата, о квартирах (а по сути – о быте), из которых, кажется, нет выхода, сливаясь с общими впечатлениями от жизни, с тем, что пугает – «Спутники» потому и читаются медленно. Это не то, что можно «глотать». Да и зачем, собственно, глотать книги? Книги нужно… читать.

P.S. И, вдохновляясь обложкой и рассыпчатыми страницами – как листами гербария и маками, заложенными в толстой книге на полке в бабушкиной квартире, – я обнаруживаю капсулу времени на странице 108: открытку Ukraine. From Kyiv with Love. Так всегда,

 

Не дожидаясь финала, я неспешно отстраняюсь от толпы…

Читайте также:
Покойный голос. Интервью с Шопенгауэром
Покойный голос. Интервью с Шопенгауэром
Поколение Сатори
Поколение Сатори
Непокой, или Кучерявый траур Тикая Агапова
Непокой, или Кучерявый траур Тикая Агапова