24 октября
сlipping. выпустили новый альбом
сlipping. выпустили новый альбом
20 октября
Новые серии сериала «Эйфория» выйдут уже в этом году
Новые серии сериала «Эйфория» выйдут уже в этом году
16 октября
Новости русской хонтологии: Тальник — «Снипс»
Новости русской хонтологии: Тальник — «Снипс»
15 октября
«Зашел, вышел»: метафизика денег от «Кровостока»
«Зашел, вышел»: метафизика денег от «Кровостока»
14 октября
«Дискотека»: группа «Молчат дома» выпустила новое видео
«Дискотека»: группа «Молчат дома» выпустила новое видео
07 октября
«На ножах» выпустили полноформатный альбом
«На ножах» выпустили полноформатный альбом
02 октября
Короткий метр «Саша, вспомни»
Короткий метр «Саша, вспомни»
02 октября
Дайте танк (!) выпустили «Человеко-часы»
Дайте танк (!) выпустили «Человеко-часы»
26 сентября
«Никогда-нибудь» — Место, где кончилось насилие
«Никогда-нибудь» — Место, где кончилось насилие
26 сентября
Лучшие мобильные фотографии за неделю. 20-26 сентября
Лучшие мобильные фотографии за неделю. 20-26 сентября
25 сентября
Новый альбом Хаски — «Хошхоног»
Новый альбом Хаски — «Хошхоног»
22 сентября
Марк Чепмен извинился перед Йоко Оно за смерть Леннона
Марк Чепмен извинился перед Йоко Оно за смерть Леннона
21 сентября
Ураганы и радуги: американская группа Salem вернулась с новым видео
Ураганы и радуги: американская группа Salem вернулась с новым видео
19 сентября
Лучшие мобильные фотографии за неделю. 13-19 сентября
Лучшие мобильные фотографии за неделю. 13-19 сентября
19 сентября
Вы это заслужили. My Exercise
Вы это заслужили. My Exercise
12.07.2018
Рассказ
«Мадридские
тетради»
Рассказ «Мадридские тетради»
Рассказ «Мадридские тетради»
Рассказ «Мадридские тетради»
Рассказ «Мадридские тетради»

1

 

Самый верный способ влюбиться в город — потеряться в нем. Очень просто: выбросьте карту и сверните в любой переулок. Если спустя час вы не жалеете о содеянном — это любовь.

Такая тактика, конечно, может выйти боком — и часто выходит. Например, в Лиме мы с братом однажды дошли до фавел и потом очень долго выбирались из них — из этого стихийного, агрессивного лабиринта, — используя прием, описанный Борхесом в «Саду расходящихся тропок»: сворачивай влево на каждой развилке (как выбрались — не помню, скорее всего, мы просто надоели лабиринту, и он выплюнул нас обратно в цивилизацию — к фонарям, асфальту и автомобилям; брат, впрочем, любит говорить, что мы так и не выбрались и до сих пор блуждаем по наклонным улицам, между домами, сколоченными из кусков фанеры и шифера, и все эти голодные детские глаза до сих пор смотрят на нас из-под лестниц и из щелей в заборах; я с ним согласен — такой вариант тоже нельзя исключать).

***

Вот и в Мадриде я в первый же день вляпался в историю. Свернул в какой-то темный двор, под арку, и там нарвался на полицейского. Он что-то спрашивал на испанском, я отвечал на русско-английском — мы оба не понимали ни слова; и оба улыбались, как идиоты; короче, весело поговорили. В конце концов, отчаявшись наладить связь, я перешел на русские клише:

— Я из России! Водка. Матрешка. Чехов. Антон Палыч.

При слове «Чехов» взгляд испанца прояснился — он пожал мне руку:

— Jose Martinez.

— Нет-нет, — говорю, — не я Чехов! Это писатель такой русский — Чехов.

— Si, si.

Он взял меня под локоть и жестом показал: «идем». Через пару минут мы вышли на площадь Santa Anna, гудящую, наполненную туристами и музыкантами. Остановившись возле одного из ресторанных столиков, страж закона перекинулся парой фраз с какой-то девушкой, она изумленно посмотрела на меня и сказала по-русски:

— Он говорит, что ты Чехов.

— Ага, — говорю, — я люблю погулять по Мадриду с тех пор, как умер.

Она улыбнулась и ногой выдвинула стул напротив.

— Садись. Только кеды сними.

— Чего?

— Кеды, говорю, сними. У испанцев есть традиция — обедать без обуви.

Я оглядел ноги людей, сидящих за соседними столиками, и снова повернулся к ней.

— Ты правда думала, что я поведусь?

Она пожала плечами.

— Ну, попробовать стоило. Садись уже.

Так началось самое странное знакомство в моей жизни. Ее звали Анна; национальность — русская, в душе — испанка, и лгунья — по натуре. Мы подружились сразу, нас сблизила любовь к импровизациям.

— Живешь здесь? — спрашиваю.

— Нет. Прячусь.

— От кого?

— От жениха.

— Это как?

— Да так. Игра. Он сделал мне предложение, а я сбежала в Мадрид. Он — частный детектив. Если найдет меня в течение недели — значит, он мастер своего дела. А я, если и выйду замуж, то только за мастера.

Я помолчал.

— Хорошо, я сделаю вид, что поверил.

— Отлично, тогда я сделаю вид, что мне не плевать — поверил ты или нет.

К нашему столику вернулся тот самый блюститель закона и протянул мне книгу. Ну, разумеется: сборник рассказов Чехова на испанском.

— Он хочет автограф, — перевела она.

— Скажи ему, что он ошибается.

Она засмеялась.

— С ума сошел? Я пять минут назад подтвердила, что ты Чехов. Просто подпиши.

— Любишь пудрить мозги?

— Больше всего на свете.

Я вывел на форзаце: «Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда». Полицейский был в восторге, он любил рассказы русского писателя.

— Надеюсь, он не слишком разозлится, когда поймет, что я не Чехов.

— Он не поймет, — Анна, улыбаясь, махала ему рукой, — он же полицейский. Их этому не учат.

 

2

 

Она необычна во всем — любит, например, совать руки в мои карманы. Ее интерес ко мне скорее антропологический: сделать что-нибудь — и наблюдать за реакцией. Может задать вопрос и тут же прервать на полуслове: «все, мне неинтересно». И эта грубость — не от плохого воспитания, а от желания нащупать степень моей обидчивости.

Я быстро понял: все, что она рассказывает — скорее всего, ложь. Особенно нелепо звучала эта история с женихом-детективом, от которого она якобы прячется.

Вообще, это симптоматично — чем безумней человек, тем легче мне общаться с ним (с ней). Это хорошо для жизненного опыта, но — не для душевного равновесия. Каждый раз, пережив очередное столкновение с такой вот незнакомкой я, как диковинный морской гад, отращиваю новую нервную систему; прочнее прежней.

Меня умиляет ее манера общения: начать фразу на русском, закончить на испанском, а потом искренне удивиться тому, что я не понял ни слова.

Она умна и одновременно полна суеверий: ну, какой, скажи мне, смысл креститься каждый раз при виде католического храма, если ты православная?

 

3

 

Мы зашли в ее квартирку — лиловые обои, рассохшийся паркет. Она заперлась в ванной. Голос из-за двери:

— Чувствуй себя как дома.

Я прогулялся по комнате: уютно, но ощущение странное — ни одной фотографии, ни одной личной вещи. Мотаю головой и уже задаюсь вопросом: «Тут есть хоть что-нибудь способное рассказать ее историю, выдать, доказать, что она существует, — именные чеки из банка, рецепт от врача, фотографии родственников, друзей, жениха?» — но нет, ничего такого я не нахожу.

Прошло пять минут, десять, она все еще в ванной. Мое любопытство часто меня подводило — вот и сейчас я, кажется, перешел грани разумного: берусь за ящики стола: в верхнем — маленький литровый аквариум с рыбами-гуппи, в среднем — копченая скумбрия, в нижнем — записка: «и что ты надеялся здесь увидеть, Шерлок?». Этот неожиданный коллаж, надо думать, адресован мне — я говорил ей, что занимаюсь дизайном аквариумов.

«Вот так, значит? Хочешь устроить соревнование — кто кого переабсурдит? Что ж, вызов принят».

Долго не раздумывая, снимаю кеды и ставлю их в холодильник, на верхнюю полку, между моцареллой и пакетом молока. Захлопываю дверцу, и тут же понимаю, как глупо и неостроумно это выглядит, но переигрывать поздно — она выходит из ванной. Открывает холодильник, достает моцареллу, идет к столу и как ни в чем не бывало нарезает ее керамическим ножом. Все это время я не свожу с нее взгляда — как игрок в покер ищу следы эмоций на лице. Но — тщетно.

— Руки помой, — говорит. И еще что-то по-испански.

— Чего?

— Розовое полотенце — для лица.

Когда я возвращаюсь, на столе стоит тарелка, а в ней — мои кеды, нарезанные на ломти. Совсем новые, купленные вчера в магазине на улице Ареналь, и теперь — нарезанные на ломти.

— Оливкового масла сам добавь. По вкусу, — говорит она, посыпая моцареллу специями.

Я смотрю на нее, на кеды, снова на нее, и говорю:

— Туше.

В отель я возвращаюсь босиком, с носками в кармане. Брусчатка под ногами гладкая и теплая.

 

4

 

Мы были в двух главных мадридских музеях — Prado (классическое искусство) и Reina Sofia (современное). Сравнивать их глупо — это как сравнивать стаю журавлей с яичницей; и то и другое, несомненно, имеет отношение к птицам, но — яичница не умеет летать.

***

Кстати о Prado — в музее мы умудрились впутаться в веселую историю. У меня есть дурацкая привычка — спорить с гидами. И в этот раз не удержался; мы прибились к экскурсионной группе англичан (или уэльсцев) и осторожно ходили за ними, слушая биографические сводки о жизни Тициана, Босха и прочих. Естественно, гид говорил кратко и скучно, — они всегда так говорят. Я долго терпел; честное слово — очень долго. Даже когда он сказал, что рыба на «Триптихе» Босха — это фаллический символ, я не стал ворчать и закатывать глаза. Но когда мы добрались до «Расстрела повстанцев 3 мая» Гойи, мое терпение иссякло…

Чтоб вы знали: расстрел повстанцев 3 мая 1808 мая — одно из самых значимых событий в истории Испании. Переломный момент в освободительной борьбе с Наполеоном, захватившим Испанский трон 23 марта 1808.

2 мая 1808 года маршал французской армии Мюрат распорядился выслать из Мадрида Франциско да Паула, младшего сына короля Карла IV. Конвой, сопровождавший принца, даже не успел покинуть двор Королевского дворца — повстанцы, численностью не больше двухсот человек, напали на гренадеров императорской армии. Естественно, атака захлебнулась, но смелость тех людей вдохновила остальных горожан — и уже к полудню во всех концах Мадрида с улиц стали исчезать французские солдаты; их потихоньку били и утаскивали в темные переулки.

Маршал Мюрат распорядился в тот же вечер расстрелять взятых в плен повстанцев — в назидание остальным. И в ночь на третье мая приказ был приведен в исполнение. Это случилось на холме Principe-Pio (2,5 километра на север от Королевского дворца). Теперь там расположена часовня San-Antonio-de-la-Florida, и там же похоронены 43 храбреца.

Так вот, гид не сказал об этом ни слова. Поэтому я подал голос:

— Постойте-ка. — Сказал я по-английски. — А что насчет маршала Мюрата и младшего сына короля Карла четвертого и мамелюков?

Туристы-англичане повернулись ко мне, ожидая продолжения, и, в общем, я занялся своим любимым делом — вольным пересказом учебника истории. Где-то в середине моей реконструкции сражения, когда я пытался изобразить крестьянина, голыми руками отражающего атаку мамелюков, Анна потянула меня за рукав, кивнула на гида: «кажется, он вызывает охрану, идем отсюда». Лицо у гида действительно покраснело от ярости — как будто в борщ макнули. Мы попытались тихонько скрыться в толпе, но тут возникли сложности — туристы-англичане теперь ходили за нами, надеясь на продолжение военной реконструкции. Минуты три я объяснял им, что я не гид, я — гад, мешающий гидам работать.

 

5

 

Собор Альмудены, кроме божественной неоготической архитектуры, славен в первую очередь тем, что строился сто лет (с 1883 по 1993). Первый проект был разработан еще Франсиско де Кубасом, после него чертежи перекраивали еще шесть поколений архитекторов. Как остроумно подмечено в путеводителе: «любое совпадение с замыслом автора — чистая случайность». Отличная формулировка, по-моему; и главное — она применима к человеку; вообще, с нее могла бы начинаться Библия.

Я давно подозреваю: человека сочиняли сразу несколько авторов, и они часто ссорились.

 

6

 

Не знаю, чего я ждал от корриды. На бой быков я шел ради культурного, так сказать, обогащения; побывать в Мадриде и не увидеть тореадора — нелепость.

Анна была не в восторге от этой идеи:

— Платить за то, чтобы у тебя на глазах замучили животное? Напомни, какой сейчас год?

Мы немного поспорили — и забыли. Но к вечеру, когда я собирался за билетами, она взяла меня под локоть:

— Я тоже пойду.

— В смысле? А как же «платить за замученное животное», вот это все?

— А я и не буду платить. За меня заплатишь ты.

***

И вот мы здесь. Арена Лас-Вентас — огромное круглое сооружение из красного кирпича; подковообразные окна, и башенки, похожие на минареты. Забавно — самое испанское строение в Испании выполнено в арабском стиле (это, кстати, отличительная черта Мадрида — арабы в свое время проиграли бой за город, но наследили основательно — особенно в архитектуре).

На площади перед ареной стоят памятники знаменитым тореадорам и, ээээ, Александру Флемингу. Последний здесь не случайно — в знак благодарности, — его пенициллин спас от смерти многих тореадоров-неудачников.

Возле билетных касс все очень странно — работают все сразу, но очередь только в одну из них. Подхожу посмотреть, в чем дело — ну да, кто бы сомневался? Кассирша — красотка.

Внутри арена выполнена с сохранением всех традиций — никаких тебе кресел или скамеек, — только гранитные плиты — почти как греческий амфитеатр. Для тех, кто не желает сидеть на холодном камне, есть отдельная услуга — маленькая кожаная подушка. Их раздают у входа на трибуну — цену я не уточнял.

За час до представления площадь наполняется торговыми палатками и ожидающими зрителями. Гомон такой, что аж закладывает уши. Цены — за гранью добра и зла, но никто не торгуется. Повсюду слышны вопли продавцов. Особой популярностью пользуется один из них — высокий, худощавый дядька с огромным ртом, под завязку набитым кривыми желтыми зубами. Он кричит, размахивая пакетом с арахисом, но на лице, в глазах его такой восторг, словно в руках он держит не арахис, а только что родившуюся дочь.

В вестибюле арены не протолкнуться. Внутри она тоже, кстати, выглядит вполне традиционно, даже архаично: кирпич, гранит и кованые решетки — никаких тебе металлопластиковых окон или мониторов, — словом, казематы . Не удивлюсь, если в подвале — пыточные камеры с бороздками для стока крови на полу.

Мы с Анной долго безуспешно пытаемся найти верный путь в этом человековороте. Периодически нас подхватывает толпа и несет дальше по проходу. Сопротивляться бесполезно — людей так много, что любое лишнее движение гарантирует перелом. В итоге нас выносит к воротам, и молодой парень в синей майке, бросив взгляд на билеты, выводит нас на трибуну. После прохладного сумрака вестибюля я вновь попадаю под Мадридское пекло и на мгновение слепну. Трибуны похожи на стаю бабочек — люди размахивают разноцветными веерами.

«Синяя майка» показывает нам наши места — участок плиты с черными цифрами 40 и 41. Мы садимся, но ненадолго — люди поднимаются вверх, шагая прямо по нам. Буквально. Все это выглядит дико, на грани давки, но, как ни странно, никто не паникует и не возмущается, напротив, — сидящие помогают остальным. Вас не станут ругать, если, поднимаясь, вы обопретесь на чье-то плечо; и даже больше — вам помогут.

Среди всей этой «калькутты» умудряются лавировать торговцы — они в красных майках с подробным прейскурантом на спине. Умно.

Я вижу нескольких людей в дорогих костюмах с кубинскими сигарами — они весело толкаются, пробираясь к своим местам, стряхивая пепел на головы нижесидящим, и довершают собой балаганную картину сегодняшнего вечера .

Часы над восточной трибуной показывают ровно семь.

Началось.

Играет музыка «Тореадор, смелее в бой», открываются ворота, и на арене появляются тореадоры. Их шестеро — и это первое, что меня удивило. Мне-то всегда казалось, что коррида — это честный бой быка и человека — один на один. А тут — шесть мужчин в черно-золотых одеждах, в смешных обтягивающих штанах и в черных шапках, похожих на перекошенные парики. Они подходят к западной трибуне и приветствуют королевское ложе. В ложе пусто — но традиция есть традиция.

Наконец, под раскаты рукоплесканий появляется бык. Животное не выглядит агрессивным — скорее растерянным; и задача шести тореадоров — разозлить его. Каждый из них по очереди выбегает в центр круга, размахивая желто-сиреневой тканью (красная, если я правильно понял, это привилегия главного тореро). Бык ревет, песок летит из-под копыт. Его шкура лоснится на солнце. Он прекрасен. Ему почти удается поддеть одного из тореадоров, ткань падает на землю, и тореро бросается бежать — неловко, даже как-то карикатурно. Для полного сходства с клоуном ему не хватает огромных ботинок. В этот момент я понимаю, что болею за быка, и жду — когда же он подцепит на рога кого-нибудь из этих недотеп.

Я сижу достаточно близко, почти у края арены, и могу видеть черные глаза быка. И мне обидно за него. Их шестеро, а он один. Он борется, а они — развлекают толпу; вот этих вот людей с кубинскими сигарами и кока-колой.

На арене появляются два всадника на закованных в доспехи лошадях . Они похожи на Дон-Кихотов. Размахивают копьями, кричат. Бык переключается на них — пытается поднять одну из лошадей на рога, но ничего не выходит — доспехи не дают ему добраться до нее. Лошадь покорно перебирает копытами, на глазах у нее — шоры.

Всадник с победным воплем вонзает копье прямо быку под лопатку. Животное отскакивает — изумленное, обиженное.

«Оставь в покое лошадей, не трать силы! Они хотят измотать тебя! Будь умней!» — кричит Анна, и тут же оглядывается на меня. Мы испуганно улыбаемся друг другу — оказывается, мы оба болеем за быка.

Наконец, на арене появляется главный тореадор, Рамирез, — или как его там? — облаченный в бело-золотое. В его руках — две пики. Бык, конечно, бросается в бой, но он измотан.

Я до последнего надеюсь, что у быка есть тактика, что он лишь притворяется замученным, усыпляет бдительность. Но проходит минута, другая, и вот животное уже плюется кровью, ноги заплетаются. Тореадор целился в шею и между лопатками — и теперь быку больно ходить, он борется из чистого упрямства.

Это продолжается слишком долго. Бык падает, встает, и снова нападает, падает. На черно-бурой, мокрой от крови спине его уже болтаются шесть разноцветных пик. Тореадор, Рамзес, — или как его там? — после каждой атаки кланяется толпе, а мне жаль, что я не захватил с собой помидоров — отсюда я мог бы попасть ему прямо в лоб.

Ну, в самом деле, чего ты кланяешься? Неужели так уж много мастерства нужно, чтобы добить истощенного быка? Вот если бы вы сражались один на один, я бы уважал тебя, но ты ведь вышел на арену, когда бык уже истекал кровью. И даже хуже — бык не понимает, что вы делаете с ним, он ведет честный бой, а ты — ты одет в обтягивающее трико. Даже не знаю, что хуже — смерть per se или же смерть от рук человека в дебильном трико.

Все кончилось довольно некрасиво — бык споткнулся на полном скаку и мордой пропахал борозду в песке, попытался встать, но завалился на бок, и его вырвало кровью. Зрители вскочили с мест, затрепетали вееры. Тореадор, Рубигез — или как его там? — стал кланяться пустому королевскому ложу, в то время как один совсем молодой парень (видимо, стажер) перерезал быку горло. Вот тогда-то я и пожалел, что купил самый дорогой билет, так близко к арене. Я повернулся к Анне — она зажмурилась.

— Уведи меня отсюда.

Я взял ее за руку и повел к выходу, как слепую. Мне казалось, если зрители узнают, о чем я думаю, то рассмеются: «ха, размазня! Крови испугался!» — но испугался я не крови — чего ее бояться? — обычно я боюсь событий, кровь сопровождающих или предшествующих ей, — сегодня это аплодисменты; или, точнее, — диссонанс между происходящим на арене и зрительской реакцией.

Бросаю взгляд на хронометр — 19:30. Ровно пол часа. Вот это точность.

Уже добравшись до выхода с трибуны, я обернулся — два человека в смешных одеждах тащили быка к распахнутым воротам. Тащили за рога, и бык еще сучил одним копытом.

Зря обернулся.

Мы вышли на опустевшую площадь и пару минут молча стояли под памятником Александру Флемингу. С арены доносились звуки духовых и новые всплески рукоплесканий.

— Добро пожаловать в Мадрид, — сказала Анна.

 

7

 

Уже темнело, но фонари не горели. Люди ходили наэлектризованные — в прямом смысле: перед нами шла пара, парень хотел взять девушку за руку, и между ними сверкнула синяя искра. Они засмеялись. Разряды были отлично видны в сумерках.

Я прикоснулся к Анне и тоже увидел синий зигзаг.

— Скажи, а ты мстительный? — спросила она.

— Очень.

— И как ты обычно мстишь людям?

— Пишу о них.

— Какой-то странный способ.

— Самый лучший, если пишешь правду.

И ее последняя фраза во время прощания — чистая провокация:

— Обещай никогда не писать обо мне.

Читайте также:
Не ломайте дикорастущих
Не ломайте дикорастущих
Streetwear, говори по-русски
Streetwear, говори по-русски
Как писать не хорошо, а вообще
Как писать не хорошо, а вообще