В XIV веке Европу постиг ужас под названием «черная смерть» — эпидемия чумы, уничтожившая треть населения стран. Именно «благодаря» пандемии чумы, известной также как «вторая пандемия», возник инфернальный образ чумного доктора. Инфекция проникла в Европу из Центральной Азии. В начале XIV века недалеко от нынешней монголо-китайской границы, в пустыне Гоби, началась эпидемия, вызванная чумной палочкой Yersinia pestis. В скором времени чумой был охвачен Китай. Первое задокументированное моровое поветрие было датировано 1330 годом, а уже через год в провинции Хэньань чума унесла 90% населения. В это же время чума проникла в Монголию и, в меньшей степени, в Индию. Щедро приправленные воображением слухи об ужасной эпидемии проникли и в Европу, где, к сожалению, не были восприняты всерьез, в отличии, например, от Японии, которая отправила на континент специальную миссию для сбора информации о чуме для последующей защиты. Переломным  в истории «черной смерти» считается 1338 год. В конце XIX века российский археолог Даниил Хвольсон обнаружил аномально большое количество надгробных камней с датой смерти в районе 1338-1339 годов возле озера Иссык-Куль, находящегося на территории современной Киргизии.  Считается, что именно отсюда чума начала свой смертоносный марш по Европе. Первыми пострадали приморские города, в которых высаживались торговые корабли, зачастую охваченные эпидемией. Уже оттуда чума начала проникать вглубь континента. С началом пандемии начались и попытки борьбы с ней. Однако специального термина для обозначения врачевателей чумы некоторое время не существовало. Впервые чумные доктора упоминаются в 1348 году, когда Папа Римский Климент VI пригласил врачей для лечения жителей Авиньона, тогдашней папской резиденции. Вслед за Папой подобных докторов начали приглашать зараженные чумой города.  С тех пор чумные доктора стали считаться ценными и необходимыми специалистами в борьбе с «черной смертью».

Die Karikatur und Satire in der Medizin: Medico-Kunsthistorische Studie von Professor Dr. Eugen Holländer

Костюм врачевателя чумы с начала пандемии терпел различные изменений, окончательно сложившись к 60-м годам XIV века. Отличительной особенностью являлась характерная маска в виде огромного клюва. В маске также имелись стеклянные вставки, защищающие глаза, а в «клюве» хранились различные цветы и травы, призванные оградить доктора от трупного запаха и остановить распространение «миазмов» — ядовитых испарений, вызывавших, по мнению тогдашних лекарей, чуму. Кроме того считалось, что чума передается при физическом контакте с зараженным, поэтому кроме маски в костюм доктора входили длинный пропитанный воском плащ, кожаная одежда и широкополая шляпа. Дополнительные атрибуты и различные усовершенствования зависели от финансового и социального положения врача. Состоятельные врачи носили бронзовый клюв и использовали в «лечении» драгоценные камни. Помимо костюма обязательным атрибутом чумного доктора являлась палка с выемкой для ладана, позволяющая доктору избегать нежелательного физического контакта с особо рьяными больными. «Лечение» чумы представляло собой имеющий мало чего общего с медициной обряд, представляющий собой странный сплав теологических верований и языческих предрассудков. Ужасный уровень личной гигиены позволял чуме беспрепятственно распространяться. Частое умывание считалось чуть ли не грехом, а воду брали из тех же рек, куда сбрасывали помои. Основным способом лечения считалось прижигание бубонов. Иногда их прикрывали шкурками жаб, которые, как считалось, вытягивали заразу из тела. В домах ставили блюдечки с молоком, которые должны были абсорбировать инфекцию. Помимо прочего считалось, что чума боится огня, костры на площадях европейских городов горели неделями. Методика чумных докторов не выдерживает никакой критики, а процент смертности их пациентов достигал небывалых высот, так что самым эффективным методом лечения являлось следование поговорке «cito, longe, tardе». Бежать быстрее, дальше и оставаться там подольше. Во времена и под влиянием «черной смерти» возникло много пугающих инфернально-смертоносных образов. La Danse Macabre, Дева Чумы, хореомания и многие прочие. В этом паноптикуме чумной доктор по праву занимает главенствующее положение, и по сей день пугая обывателя тенью великой и смертоносной эпидемиии.

Я в тяжелом плаще и в перчатках из кожи вола Щекочу мостовую набитою ладаном тростью, В облачении полном, посол моего ремесла, Отправляюсь встречать дорогую веселую гостью. Гостья входит в дома через створки закрытых дверей, По мостам и каналам пускается в дикую пляску, И, как принято это в республике вольной моей, Я иду на свиданье, надев карнавальную маску. В круглых птичьих глазах по осколку прозрачной слюды, А в изогнутом клюве – из дальней страны благовонье, Но смешон маскарад перед пастью великой беды, И смешон мой диплом, что получен в ученой Болонье. Гостья в городе нашем свои утверждает права, Ни cуду, ни cенату за то не давая отчета, Мочениго Джованни — дож номером семьдесят два — Был повержен шутя. А безродных – так этих без счета. Целовала она мавританских купцов, христиан, Бородатых менял, что живут в иудейском законе, Ей в палаццо своем соблазнён сам старик Тициан, А еще до него — молодой небогатый Джорджоне. Вот один из любовников – пламя гниенья внутри, В кровь искусанный рот жадно дышит, бормочет невнятно, На измученной шее, в подмышках, в паху – волдыри, На пергаменте щек — мертвой плоти чернильные пятна. Он увидел меня – и в глазах не надежда, а страх И сознанье того, что бессильна моя медицина, Что нелепа моя шарлатанская палка в руках, Что четыреста лет отделяют от стрептомицина. Душный воздух, в котором зараза, отчаянье, гной, Остановят, не пустят к лицу ароматные соли, И зловещая маска – трусливый экран между мной И разлившимся морем сплошной человеческой боли. Я рукою махну, и ругая безрадостный труд, Два больших как утёсы, уже обреченных атлета Приподнимут его и на лодке с другими свезут Умирать в лазарет на чумной островок Лазаретто. Сколько сотен и тысяч туда, а назад – никого Носит вниз по Большому Каналу печальная барка. И за всех пассажиров, и, может, себя самого Я поставлю свечу в кафедральном соборе Сан-Марко. А когда вновь опутает улиц твоих западня, Я глотну, как вина, клуб волшебно сырого тумана, И не страшно ничуть — ты без маски узнаешь меня, Город слёз и любви, нереальный, как Фата Моргана. Вот облезлая крыса навстречу устало ползет, И к финалу приблизилась средневековая сказка… А по серой воде мимо ярких дворцов поплывёт Безопасная, глупая, подлая, страшная маска. Бабука