вчера
Новый альбом Хаски — «Хошхоног»
Новый альбом Хаски — «Хошхоног»
22 сентября
Марк Чепмен извинился перед Йоко Оно за смерть Леннона
Марк Чепмен извинился перед Йоко Оно за смерть Леннона
21 сентября
Ураганы и радуги: американская группа Salem вернулась с новым видео
Ураганы и радуги: американская группа Salem вернулась с новым видео
19 сентября
Лучшие мобильные фотографии за неделю. 13-19 сентября
Лучшие мобильные фотографии за неделю. 13-19 сентября
19 сентября
Вы это заслужили. My Exercise
Вы это заслужили. My Exercise
18 сентября
Новый клип Shortparis – КоКоКо / Структуры не выходят на улицы
Новый клип Shortparis – КоКоКо / Структуры не выходят на улицы
17 сентября
В Голландии придумали экологичные гробы из грибов
В Голландии придумали экологичные гробы из грибов
16 сентября
Состоялась премьера мини-сериала «Третий день»
Состоялась премьера мини-сериала «Третий день»
15 сентября
Издание theBatya проведет презентацию с отечественными инди-играми
Издание theBatya проведет презентацию с отечественными инди-играми
15 сентября
В «Гараже» покажут фильмы с фестиваля «Кинотавр»
В «Гараже» покажут фильмы с фестиваля «Кинотавр»
15 сентября
Быков снимет новый фильм. Ещё один
Быков снимет новый фильм. Ещё один
15 сентября
Минская группа «Молчат дома» выпустила сингл «Не смешно»
Минская группа «Молчат дома» выпустила сингл «Не смешно»
14 сентября
Мазэрдарк — Фикция: все не то, чем кажется
Мазэрдарк — Фикция: все не то, чем кажется
14 сентября
«Резина» — «1619»: шепоты и крики
«Резина» — «1619»: шепоты и крики
14 сентября
Трейлер фильма Аарона Соркина «Дело чикагской семерки»
Трейлер фильма Аарона Соркина «Дело чикагской семерки»
Иллюстрация: Григорий Ющенко
18.11.2017
«Гопники»
«Гопники»
«Гопники»
«Гопники»
«Гопники»

← К оглавлению

Содержание:


Друг

Я должен положительно влиять на этого придурка. "Классная" совсем одурела со своим коммунизмом. Для нее главное — "сила коллектива". Даже другие учителя над ней смеются, а завуч нам сказала по секрету, что ее последний год держат в школе. Пришли новые времена, в стране перестройка, и таким, как она, пора на пенсию.

Можно, конечно, пересесть, но она мстительная, будет потом лажать и поведение занизит, да и Быра начнет лезть: чего это ты не захотел со мной сидеть, контрольную дать списать пожадился?

До сих пор у меня с Бырой все было нормально: он никогда не приколупывался. Мы даже почти не разговаривали за те полгода, что он у нас в классе. Он тихий такой двоечник, хотя, на самом деле, хулиган еще тот: за район драться ездит, в детской комнате милиции на учете стоит.

— Ну, что, — говорит он. — Меня специально к тебе посадили, чтоб ты мне помогал, Дохлый. Так что, давай, не жмись.

Я смотрю на него: волосы жирные, немытые, перхоть блестит, лицо все в шрамах от царапин. Отвратительный урод.

Я даю ему списать домашнюю по алгебре, а сам смотрю в учебник, типа повторяю. Он не разбирает мой почерк и каждую минуту переспрашивает: а это что за цифра, Дохлый, а?

Швабра собирает тетради, он еще не все дописал. Но я перед носом у Швабры захлопываю тетрадь и даю ей. Он недовольно глядит на меня и тоже сует ей свою тетрадь.

На следующий день Швабра раздает тетради. Мне "пять", ему — "единица" и приписка "Если уж списывать, то хотя бы полностью".

— Откуда она знает? — психует Быра.

— Ты же перед носом у нее писал.

— Она слепая, ничего не видит.

— Ну, увидела же.

— Это все ты.

Он дает мне под партой кулаком в живот — несильно, но больно.

— Ты что?

— Ничего.

На следующем уроке, географии, никаких домашних нет. Учитель — полный дебил. Не знаю, где его нашли, в какой психбольнице, когда Иваныч по пьяни попал под машину, и ему оторвало ногу. Новый учитель все сидит за столом, смотрит в окно и рассказывает нам про то, как служил в армии в ГДР и как там было хорошо. Никто его не слушает, каждый делает, что хочет.

Мы с Бырой — на последней парте, и нам все равно ни фига не слышно, что он говорит: все болтают между собой или играют на бумаге в футбол или морской бой.

— Ты не обижайся, что я тебе ебнул на алгебре. Но ты, наверно, мне что-то не то списать дал.

— Нет, все то.

— А почему тогда "кол"?

— Она видела, что ты списал.

— Ничего она не видела, она слепая.

Некоторое время мы сидим молча.

— В футбол будешь? — спрашивает Быра.

— Нет, не хочу.

Мы вчера уже играли, и он все время мухлевал — неправильно отсчитывал клеточки для себя — больше, чем надо, а когда я говорил, что неправильно, он делал вид, что не слышит. Ненавижу, когда мухлюют.

— Если будешь мне помогать, списывать давать, будешь мой друг, — говорит Быра. — Ты можешь быть нормальным пацаном, а что отличник — это все херня. Будем с тобой бухать, и я тебя с блядями познакомлю. Школа — говно, и учителя все — козлы. Главное — будь своим пацаном, и все будет нормально.

Дома мама говорит:

— Ты относишься к нему с предубеждением. Может быть, он хороший мальчик, хоть и хулиган. Ты ведь его не знаешь совсем. Он рос без отца, в трудной семье. Попробуй сблизиться с ним, найти точки соприкосновения. Можешь домой его пригласить.

С Бырой у нас одна точка соприкосновения — секс. Он знает про это гораздо больше меня и говорит, что у него уже было.

— Много раз, с шестого класса. А ты еще ни разу, я знаю. Но в классе почти все пацаны еще "мальчики", кроме меня и Кузнецова. Так что, не ссы.

— Нет бабы, которая не дает, есть пацан, который не умеет попросить, — объясняет мне Быра на уроке русского.

— А если целка?

— А что целка? Что, она всю жизнь целкой будет? Раньше, позже — неважно. Она тебе сегодня скажет — я не буду, потому что целка, а завтра другой хорошо попросит, и все — она больше не целка.

Быра хохочет.

— А ты когда-нибудь целку…это самое?

— Да. Один раз.

— И как?

— Обыкновенно, только море крови.

— А сколько ей лет было?

— Пятнадцать. Или четырнадцать. Не помню.

— Всего-то?

— А хули ты думал? Думаешь, у нас в классе все еще целки?

— Откуда я знаю?

— А я тебе скажу. Колдунова уже не целка и Хмельницкая.

— Откуда ты знаешь?

— Пацан один сказал. Он сам их…

— Кто?

— Не скажу.

— А ты?

— Что я?

— Ну, ты бы хотел Колдунову там или Хмельницкую?

— Ты что, дурной? В своем классе? А если привяжется потом?

Пишем контрольную по геометрии. Я уже сделал свой вариант и сейчас решаю три задания из пяти для Быры.

— Мне "пять" не надо или "четыре". Все равно не поверит, сука. Но ты мне смотри: чтоб три задания — правильно. Мне надо, чтоб "тройка" железно была.

На следующий день все, как надо: мне — "пять", Быре — "три".

— Молодец, Дохлый. Будешь нормальный пацан — научу тебя, как бабу "раскрутить". Баб кругом море. Знакомишься, хуе-мое — в кино там, мороженое, ну, само собой. Потом проводить домой, зайти в подъезд — позажиматься, пососаться. И узнать, когда никого нет дома. Лучше, конечно, если сама позовет в гости, чтобы не набиваться. Ну, а потом, само собой…

В классе мне никто не нравится, кроме Егоркиной. Она тоже отличница, но меня "не переваривает". Я уже несколько раз видел, как она разговаривает с Бырой. Какие у них могут быть общие интересы, блин? Перед историей она подходит к нашей парте, спрашивает у Быры:

— Ну, что, как насчет этого?

— Никак. Не получится.

— Жалко.

— Ну, и что, что жалко?

— Ну, ничего. Я думала, ты поможешь.

— Ладно, иди, мне надо еще историю почитать.

Она поворачивается, и он, сунув руку ей под платье, щипает ее за жопу.

— Ай. Ты что, дурной?

Она краснеет. Ей стыдно, потому что я все видел. Я размахиваюсь и бью Быру в нос. Он удивленно смотрит на меня. Остальные, кто видел, тоже. В класс входит "историца". Из Быриной ноздри вытекает струйка крови. Он встает и выходит из класса.

— Тебе пиздец, Дохлый, — шепчет Змей — "шестерка" Быры — и хихикает. — Все, считай себя коммунистом.

Быра возвращается минут через пять. Кровь смыта, но плохо: пятно под носом осталось. Он на меня не смотрит. Вырывает из тетрадки лист, рисует на нем могилу с надписью "Дохлый 1971-1987", сует мне. Неправильно. Я 72-го года, а не 71-го. Это он 71-го, потому что сидел два года в первом классе.

Что делать? Отпроситься с урока, типа в туалет, и побежать домой? Нельзя. Все подумают, что соссал. Да и не поможет, все равно: завтра опять идти в школу. Вот, блин, влип.

От страха хочется срать. Я поднимаю руку: можно выйти? "Историца" кивает. Все смотрят на меня, кроме Быры. Он рисует в тетради автогонщиков. Он на всех уроках рисует автогонщиков или солдат.

В туалете никого. Все унитазы уже забиты говном, и я выбираю тот, который почище.

Потом долго мою руки холодной водой — горячей нет, — и они почти что синеют. Возвращаюсь в класс.

— Можно сесть?

"Историца" кивает. Все снова смотрят на меня.

Звенит звонок. Все встают, но "историца" остается сидеть. У нее, наверно, следующий урок в этом кабинете. Значит не сейчас. А когда? Выхожу в коридор. Подбегает Змей.

— Быра ждет тебя за школой, на заднем крыльце, где забитая дверь. Если не придешь, будет хуже.

Он хихикает.

Я кладу портфель на подоконник и спускаюсь на первый этаж. Выхожу на улицу. С крыши капает, и светит солнце. Но холодно: еще ведь только конец февраля.

За углом, кроме Быры, стоят человек семь пацанов, Егоркина и еще две бабы из нашего класса. Быра снимает пиджак, дает Змею. Подходит ко мне. Бьет в челюсть. В голове что-то встряхивается, и я падаю. Он ждет. Я притворяюсь, что не могу встать. Из разбитой губы на рубашку капает кровь.

— Кровь за кровь, — говорит Быра. — Мы в расчете.

Все уходят. Я встаю. Голова сначала кружится, потом перестает.

Я забираю портфель, одеваюсь в гардеробе и иду домой. Фиг с ней, с геометрией.

Дома мама спрашивает, что случилось.

— Подрался. Из-за девушки.

— Молодец. Правильно. Девушка — один из немногих достойных поводов для драки.

На следующий день иду в школу в поганейшем настроении. Мне стыдно. Но в классе никто не вспоминает про вчерашнее. С Бырой не сажусь, сажусь за пустую парту.

На перемене иду к "классной".

— Евгения Эдуардовна, я не хочу сидеть с Быркуновым.

— Почему?

— Ну, не хочу.

— Он что, к тебе пристает, мешает учиться?

— Ну… нет.

— А что тогда?

— Ну, не знаю… Не хочу просто.

— Володя, давай попробуем еще одну неделю. Коллектив — великая сила, и я искренне в это верю. Уже есть положительные результаты. По последней контрольной по геометрии ему "три", а до этого все время были "двойки".

Я поворачиваюсь и ухожу.

На геометрии снова сажусь один. Подходит Быра.

— Слушай, Дохлый садись к мне. Это ж твое место.

— Не хочу.

-Ну, что ты как не пацан? Ты что, со своим пацаном разосраться хочешь из-за какой-то сучки? Я, конечно, ебнул тебе, но ты ж сам первый. У меня с ней свои дела, насчет пацана одного. А ты зачем лез? Я думал, ты свой пацан, думал — ты друг будешь, а ты…

— Ладно.

Я пересаживаюсь.

На алгебре — самостоятельная работа, и я решаю за себя и за Быру.

— Молодец, — говорит он. — Свой пацан. Найду тебе бабу, с которой легко добазариться. Будешь уже не "мальчик", не то, что все эти дрочилы. А ты вообще дрочить пробовал?

— Нет.

— Не верю. Все пацаны пробовали. Даже я, пока не начал с бабами.

Прихожу домой — мамы нет. Сажусь в кресло, расстегиваю брюки и дрочу, представляя себе Егоркину.

По самостоятельной мне "четыре", Быре — "три". Я сделал у себя одну ошибку. Лучше бы у него. Или нет?

Егоркина подходит к Быре и дает ему записку.

Быра читает, она ждет.

— Сегодня в семь часов, — говорит он.

Егоркина улыбается и уходит. Я ничего не спрашиваю.

На этой неделе наш класс дежурит по школе. Нас с Бырой ставят в "хорошем" коридоре: там никаких "малых", только девятый и десятый классы. Быра все время рисует в своей тетрадке, положив ее на подоконник. Рисовать он не умеет вообще, и все получается уродливо и непохоже, но самому ему нравится, и я тоже говорю, что классно получилось, если он спрашивает.

Подходят двое десятиклассников — Вова-Таракан и Гриша-Туз.

— Слушай, малый, дай двадцать копеек, — говорит мне Таракан.

— У меня нет.

— Таракан, не лезь к нему, — Быра отрывается от своей тетрадки.

— Ты что-то сказал? Повтори.

— Не лезь к нему.

— Это что, твой друг?

— А если и друг.

— Слушай, Туз, Быра давно уже нарывается. Пора ему по рылу насовать. Как ты?

— Вообще, можно. Нет, давай лучше не так сделаем. Вот, ты говоришь — это твой друг. Если ты ему ебнешь, мы тебя прощаем. А если нет, то вдвоем отработаем. Ну, как?

Быра тупо смотрит на меня.

Таракан хватает меня за пиджак.

— Я этого держу, чтоб не съебался.

— Ну, что? — спрашивает Туз у Быры.

Быра идет ко мне. Я жду, что он ударит как будто сильно, а на самом деле тихонько, а я притворюсь, типа сильно. Я так делал классе в пятом, когда у нас учился Гриб — его потом в спецшколу забрали. Он был самый сильный и мог к любым двоим пацанам подойти и сказать: "Вот ты ебни его, а то я тебя". Все боялись Гриба, и некоторые били по-настоящему, а я нет, чтобы потом, когда случится наоборот, тот, другой, тоже не ударил бы со всей силы.

Быра бьет по-настоящему и прямо в "солнышко". Таракан отпускает мой воротник. Они уходят. Быра сует свою тетрадку в сумку и тоже уходит. Я сижу на корточках, потом приседаю несколько раз, как говорили пацаны, и иду в класс. Сажусь один.

На следующий день — первой марта. Все серо. Тает. Первый урок — история. До звонка минут пять. Подхожу к Быре. Он смотрит на меня. Я улыбаюсь.

— Привет.

— Привет.

К следующему рассказу

Читайте также:
Спроси у Сартра
Спроси у Сартра
Свет в голове
Свет в голове
Театр одного режиссёра: расцвет авторского театра
Театр одного режиссёра: расцвет авторского театра