Утром 17 июня 1968-го года в Москве, в одной из типичных  коммунальных квартир, умер старик. Не увидев его утром на общей кухне, соседи постучались в комнату. Потом вошли. Комнатка была крохотной, но кровати старика не было видно. Ничего не было видно из-за книг. Груды книг подпирали потолок. Кажется, именно они тут и жили. Во всяком случае, о присутствии живого человека в этой комнате не говорило ничего. Впрочем, старик же был мертв. Костюма у него не было. Рубашку, пиджак и брюки дали добрые соседи. В гробу он выглядел прилично. Жены у старика не было, детей тоже. На похоронах присутствовали лишь десять человек. Среди них были Лиля Брик, Андрей Вознесенский, Геннадий Айги и Эдуард Лимонов. Помните у Маяковского: «Комната – глава в крученыховском аде»? Это про нашего старика, умершего в своей комнате в коммунальной квартире душным утром 17 июня 1968-го года, Алексея Елисеевича Крученых. Из газеты «Русские ведомости», № 257, 15.10.1913. «Усевшись на дырявом кресле спиной к публике, Крученых потребовал чаю. Выпил стакан, остатки выплеснул на стену и заявил: «Так я плюю на низкую чернь!»- удалился». Из газеты «День», № 230, 06.10.1913. «Крученых с искаженным лицом и растопыренными пальцами, проговорил что-то бредовое и закончил оригинальным аккордом: стукнулся головой о стол». Крученых читал: взорваль огня печаль коня рубли и в волосах див Публика недоумевала. Крученых читал: ЗАБЫЛ ПОВЕСИТЬСЯ ЛЕЧУ К АМЕРИКАМ НА КОРАБЛЕ ПОЛЕЗ ЛИ КТО ХОТЬ был ПРЕД НОСОМ Публика стучала ногами. Крученых завершал выступление своим «хитом»: Дыр бул щыл Убешщур Скум вы со бу р л эз И тут уже входили полицейские, и вечер заканчивался. О, да! Они были самыми модными парнями тех лет. Они рисовали на лицах самолеты и собак, они надевали разноцветные кофты и полосатые штаны, на их концерты билеты раскупались за месяц до шоу, они плевали в переполненные залы, и заверяли всех, что нужно рифмовать «корову» со «столом», они печатали свои сборники с дикими названиями: «Пощечина общественному вкусу», «Взял!», «Ряв! Перчатки», они печатались на обойной бумаге в то время, когда в моде были сборники Бальмонта с золотым тиснением. Они плевали на моду. И этой модой стали. А Крученых был у них самым крутым. Нет, конечно, был Маяковский, большой, красивый, он нравился дамам. Был Давид Бурлюк, самый старший, самый предприимчивый. Был Хлебников, с глазами как у лошади, он набивал своими стихами наволочку, и путешествовал с ней по миру, используя как подушку, и периодически теряя, как терял деньги, документы и самого себя. Но самым крутым был Крученых. Самым диким, истеричным, крикливым и радикальным. Он делал русский футуризм. «Мысль и речь не успевают за переживанием вдохновенного, поэтому художник волен выражаться не только общим языком (понятия), но и личным (творец индивидуален), и языком, не имеющим определенного значения, (не застывшим) заумным. Общий язык связывает, свободный позволяет выразиться полнее (пример: го оснег кайд и т.д.)»,- писал он. В соавторстве с Хлебниковым и Матюшиным они написали первую футуристическую оперу «Победа над солнцем», Малевич рисовал к ней декорации. В пьесе была, например, такая песня Авиатора: л л л кр     кр тлп тлмт кр  вд  т  р кр вубр ду  ду ра       л к  б  и жр вида диба Актеры в противогазах, костюмы из картона и проволоки, треугольники, круги, движущиеся машины. Из газеты «Свет» № 318, 04.12.1913. «Декорации маляров «Союза молодежи»- верх бессмыслицы и наглости. Одно полотно изображало нечто вроде жупела лубочной геенны огненной. На декорации фигурировали изуродованные фантазией футуристов утробные младенцы, обнаженные, кривобокие, бесформенные, неестественного сложения женщины, дикого вида мужчины, перемешанные с домами, лодками, фонарями и пр. Наудачу выбранные из словаря и бранные слова были составлены так, что они в общем давали словесную дичь, бессмыслицу». Они хотели освободить искусство ото всех рамок, перевернуть все с ног на голову, разворошить этот заплесневелый улей русской литературы, кричали о свободном и самоценном слове. Их, мягко говоря, не понимали… Из газеты «Московский листок» № 46, 24.02.1913. «Всему русскому обществу грозит серьезная опасность со стороны шайки буйнопомешанных, непостижимым образом до сих пор находящихся на свободе. Я говорю об обоих Бурлюках, Хлебникове, Крученых, Маяковском, Лившице и Кандинском, последний выпад которых против здравого смысла  ясно говорит о необходимости немедленного водворения всех этих юродивых в сумасшедший дом. Раз родственники безмолвствуют, в несчастных, лишившихся рассудка субъектах, должны принять участие власти, стоящие на страже общественной безопасности <…> Никто из нас не гарантирован, что не него не набросится Бурлюк или Хлебников и не укусит за икру или за бедро, ну, а против бешеной слюны этих новаторов в искусстве действительного противоядия пока не существует».  После громких и скандальных всероссийских туров у них появились деньги. Маяковский сшил себе фрак. Бурлюк ящиками покупал шампанское в «Бродячей собаке». Они дрались с жандармами, устраивали вечеринки с кордебалетом, рассекали по Петрограду на извозчиках, а за каретами бежали восторженные барышни, готовые на все, лишь бы прикоснуться к звездам. Из-за денег они и поссорились. Ни одни мемуары не сохранили подробностей той ссоры, но после 10-х годов, Крученых уже не был в тусовке. Да и самой тусовки уже не было. В 1922-м в глухой новгородской деревне умер Хлебников, Николая Бурлюка расстреляли в 20-м, Давид оказался умнее и эмигрировал в Японию, а потом в США, Маяковский разъезжал по Москве на личном автомобиле, привезенном из-за границы и страдал от любви к некрасивой замужней женщине, ему было не до экспериментов со звуком. Крученых на собственные деньги мизерными тиражами выпускал брошюры с дурацкими названиями. Страна строила коммунизм. Фактура слова и заумные стихи перестали быть кому-либо интересны. В свои тридцать с небольшим он уже был стариком. Завел себе распорядок, по которому ложился спать не позже 11, собирал старые книги, кипятил воду по четыре раза, так как боялся микробов. Про него забыли. А он не смел напоминать. Вообще, жизнь Крученых после 10-х так же скучна, как интересна до этого. К нему иногда заходили современные поэты. Еще бы! Соратник Маяковского и Хлебникова! Он отвечал на их вопросы, а потом просил денег. Продавал книги с автографами Маяковского (некоторые утверждали, что поддельными). Имел какие-то не очень понятные связи с КГБ, всю футуристическую группу «41 градус», в которую он в свое время входил, расстреляли,  а его почему-то нет… Вряд ли он был счастлив… После всего, что было, ходить мимо памятника Маяковскому, с которым спал на одной вписке, и понимать, что тебе самому памятника точно не светит… Сегодня мало кто помнит, что он, вообще, был. А он был. И был самым крутым в русском футуризме.   Ниже три стихотворения написанные на собственном языке, от других отличаются, — слова его не имеют определенного значения. *** Дыр бул щыл убешщур скум вы со бу р л эз 1913 *** Фрот фрон ыт не спорю влюблен черный язык то было и у диких племен 1913 *** Та са мае ха ра бау Саем сию дуб радуб мола аль 1913 *** УКРАВШИЙ ВСЕ УРАДЕТ И ЛОЖКУ НО НЕНАОБОРОТ 1915 *** ПАМЯТИ ЕЛЕНЫ ГУРО …Когда камни летней мостовой станут менее душны, чем наши легкие, Когда плоские граниты памятников станут менее жесткими, чем наша любовь, и вы востоскуете и спросите — где? Если пыльный город восхочет отрады дождя и камни вопиют надтреснутыми голосами, то в ответ услышат шепот и стон «Осеннего Сна» «И нежданное и нетерпеливо — ясное было небо между четких вечерних стволов… — («Шарманка» Е. Гуро) Нетерпеливо-ясна Елена Гуро… 1914 *** ОТРЫЖКА как гусак объелся каши дрыхну гуска рядом маша с рожей красной шепчет про любовь 1917 *** КОМЕТА ЗАБИЛАСЬ ко мне ПОД ПОДУШКУ Жужжит и щекочет, целуя колючее ушко 1919 *** В зале «Бразилии» где оркестр… и стены синие меня обернули и выгнали за то, что я самый худой и красивый! 1920 *** В полночь я заметил на своей простыне черного и твердого, величиной с клопа в красной бахроме ножек. Прижег его спичкой. А он, потолстел без ожога, как повернутая дном железная бутылка… Я подумал: мало огня?… Но ведь для такого — спичка как бревно!… Пришедшие мои друзья набросали на него щепок, бумаги с керосином — и подожгли… Когда дым рассеялся — мы заметили зверька, сидящего в углу кровати в позе Будды (ростом с 1/4 аршина) И, как би-ба-бо ехидно улыбающегося. Поняв, что это ОСОБОЕ существо, я отправился за спиртом в аптеку а тем временем приятели ввертели ему окурками в живот пепельницу. Топтали каблуками, били по щекам, поджаривали уши, а кто-то накаливал спинку кровати на свечке. Вернувшись. я спросил: — Ну как? В темноте тихо ответили: — Все уже кончено! — Сожгли? — Нет, сам застрелился… ПОТОМУ ЧТО, сказал он, В ОГНЕ Я УЗНАЛ НЕЧТО ЛУЧШЕЕ! 1922 *** ЗИМА Мизиз… Зынь… Ицив — Зима!.. Замороженные Стень Стынь… Снегота… Снегота!.. Стужа… вьюжа… Вью-ю-ю-га — сту-у-у-га… Стугота… стугота!.. Убийство без крови… Тифозное небо — одна сплошная вошь!.. Но вот С окосевшиx небес Выпало колесо Всеx растрясло Лиxорадкой и громом И к жизни воззвало XАРКНУВ В ТУНДРЫ ПРОНЗИТЕЛЬНОЙ КРОВЬЮ ЦВЕТОВ… — У-а!.. — родился ЦАП в даxе Снежки — паx-паx! В зубаx ззудки… Роет яму в парном снегу — У-гу-гу-гу!.. Каракурт!.. Гы-гы-гы!.. Бура-а-а-ан… Гора ползет — Зу-зу-зу-зу… Горим… горим-го-го-го!.. В недраx дикий гудрон гудит — ГУ-ГУ-ГУР… Гудит земля, зудит земля… Зудозем… зудозем… Ребячий и щенячий пупок дискантно вопит: У-а-а! У-а-а!.. — а!.. Собаки в сеняx засутулились И тысячи беспроволочныx зертей И одна ведзьма под забором плачут: ЗА-XА-XА-XА — XА! а-а! За-xе-xе-xе! -е! ПА-ПА-А-ЛСЯ!!! Па-па-а-лся! Буран растет… вьюга зудит… На кожаный костяк Вскочил Шаман Шаман Всеx запорошил: Зыз-з-з Глыз-з-з — Мизиз-з-з З-З-З-З! Шыга… Цуав… Ицив — ВСЕ СОБАКИ СДОXЛИ! 1926