Привет. Представь себе 7 мая 2001 года. Представь себя в нем таким, какой ты сейчас. Представил? Отлично, я давно тебя тут жду. Оглянись вокруг- увидишь, что мы находимся в самом обычном дворе где-то в Екатеринбурге. Погода прохладная, дует ветер. Скрипят качели, на которых развалился ярко-розовый алкаш. У него под ногами валяется пакетик с рассыпанными семечками. Жирный голубь ходит рядом, хочет их собрать, алкаш дергает ногой, гоняет его, но тупая птица продолжает свои попытки. Мимо проходит женщина с коляской, в которой, кажется, надрывается сломанный транзистор. На втором этаже дома тучная тетка развешивает на балконе застиранные, почти белые, расходящиеся по швам льняные платья и толстые носки. Кто же стирает такие вещи вместе? Ладно, короче… Мы тут ждем кое-кого. Давай присядем на лавочку, а то не знаю, сколько времени нам еще ждать. Можешь закурить. О! Видишь, высокий мужик идет? Да, вон тот, с короткими волосами и оттопыренными ушами. Если у тебя хорошее зрение, то еще и шрам на щеке разглядишь. Зашел в дом. Собственно, его мы тут ждали, и таки дождались. Этого мужика зовут Борис, а фамилия у него — Рыжий. Говорящая фамилия. А кроме фамилии ничего необычного у него, вроде, в жизни и не было. Родился в Челябинске, в районе с брутальным названием Вторчермет, в 1974 году. Когда Боря поступал в первый класс, семья: папа-геолог, мама-врач, старшая сестра и он сам, переехала в Свердловск. Как и все — учился, спортом занимался, в 14 лет стал чемпионом города по боксу. Потом тоже как у всех — поступил на геолога, женился, сына зачал. Закончил аспирантуру, устроился младшим научным сотрудником в институт геофизики. Вот и все: дом, пусть квартира, есть, сын есть, дерево наверняка тоже где-то есть. Во время перестройки даже не ввязался ни в какое грязное дело, не посадили, не избивали до полусмерти, Афган и Чечня обошли стороной — живи да радуйся. Только было одно «но». Состояло оно в том, что Борис был талантлив. И помимо геофизики очень, очень и очень много думал о жизни, стихотворения писал. Начал писать как раз в тот год, когда так успешно поколотил на ринге другого, несостоявшегося, чемпиона. Чисто внешне Борису его мысли о жизни и вытекавшее из них творчество страданий не доставляли. Не диссидент, не вызывающе — одинокий, сотрудничал с некоторыми изданиями, вел раздел «Актуальной поэзии». Был лауреатом премии «Антибукер». Кстати, в тот год эту премию не вручили никому. Рыжий стал известен даже за границей, приняв участие в международном фестивале поэтов в Голландии. Был выпущен первый сборник есть стихотворений «From Sverdlowsk with love». Успех стихотворений Рыжего можно объяснить очень просто. Он писал и не выпендривался, не пытался выразиться глубже, метафоричнее, сложнее, чем того требовали обстоятельства и его внутренний мир. Когда плохо — он так и писал: «плохо»; хорошо — так и писал «хорошо»; ревновал — так и писал- «ревную». «Трагедия? Зачем мне трагения? Трагедия поэта в том, что он поэт. И все.» — и смеялся. В стихотворениях абсолютно нет экзальтации, но при этом везде сквозит любовь. Любовь не идеализированная, а «здесь и сейчас» — ко всему, что он видел: сложное перестроечное время, трубы заводов, алкоголики и бандиты, злые собаки, дрянное пиво- и многое другое открывает в его словах свою вторую, красивую сторону. «Безобразное — это прекрасное, не нашедшее места в душе» — вот эта фраза лучше всего характеризует такое отношение к миру. Сам Рыжий говорит, что это аллюзия к кому-то, «кто умер уже», но я так и не нашла, к кому точно. Скажу еще чуть-чуть на клишированную тему о том, кто оказал влияние на творчество Бориса: сам он говорил, что это были Бродский, Маяковский и Пастернак: «Я даже немного зол на эту троицу — они отняли у меня два-три года юности, хотя я до них набрел на свою интонацию.» Помимо бесконечной любви есть в стихах еще один лейтмотив — одиночество. Но это одиночество не избегания, не противопоставления себя, но одиночество наблюдателя, который то ли не хочет, то ли не может влиться в поток обывательской жизни.  Как вспоминает один из его друзей, Рыжий не любил ходить в гости, больше принимал у себя, и влиться в компанию ему было сложно — не ярко выраженный интеллигент, не бандит, да еще и поэт. Наверное, лишь немногие из окружающих понимали, что за его отрешенностью стоит постоянный процесс осмысления и… сожаления. «Поэт стоит не на стороне справедливости, а на стороне жалости — не сострадания, но высокого сожаления, объяснить которое, выразить можно только стихотворением. Именно поэтому, именно потому, что поэт несправедлив, нелогичен в своих привязанностях, верен музыке, слову (слово, кстати сказать, которое обыватель вряд ли считает достойным своих ушей, может быть действительно бранным — именно поэтому поэт «всюду неуместен, как ребенок»),взрослые судьи не знают, что делать с этим ребенком, — гнать его за Урал или, наоборот, привозить с Урала?». Эй, ты меня еще слушаешь? Видишь, алкаш ушел с качелей, голуби спокойно клюют семечки. Так вот, если ты прослушал, вкратце повторю: жил — был Борис Рыжий. У него был шрам на щеке, который получился после какого-то падения в детстве. Боря был человеком творческим, так что рассказывал про этот шрам кучу интересных историй, и все верили. А  еще писал он замечательные стихи про то, про что их обычно либо не пишут, либо пишут хреново, но него получалось просто и красиво. Рыжий, конечно, был одинок, только это было не вызывающее одиночество, мол смотрите, какой я, а настоящее, принимаемое им же. Недавно он зашел в подъезд, мы видели. Он дома, он повесился. Я выбрала именно такой день и место встречи потому, что смерть для Рыжего была лейтмотивом не только творчества, но и всей жизни. «Перед кем вина? Перед тем, что жив.» Причины его смерти до сих пор досконально не известны. То есть просто логически не объяснимы. «Поэты просто так не погибают — это надо понимать! Мне кажется, главная причина его гибели заключается в том, что Боря попросту не смог бы в новом времени жить. Началось то самое время, которое некто Сурков назвал: «около ноля». То есть совсем другая история началась. Не девяностые, а нулевые годы. Другая страна, другие люди. Все это вряд ли бы подошло Боре. И я уверен, он это чувствовал!» — так говорит о причине его смерти друг, Евгений Касимов. Так говорят все, кто думал о этом — просто не мог дальше жить — и все. Может быть, причина в том самом чувстве вины «перед тем, что жив», может быть, в перегрузившем душу сожалении. Начало двухтысячных были годы очень сложные, много молодых людей умирало, не дожив и до двадцати пяти. Потеряв чувство уверенности в будущем после развала СССР, они пытались как-то устроиться. Те, у кого была коммерческая жилка, заводили собственное дело, те, у кого была жилка бандитская, жили за счет первых. Остальные, безжилистые, пытались как-то пережить это время. И все пытались устранить конкурентов. Борис никому не был конкурентом. Тем не менее, он стал апологетом своего времени и «последним советским поэтом». Свою предсмертную записку Рыжий закончил собственным кредо: «Я всех любил. Без дураков.» Начинается дождь, так что пойдем обратно, во время скоростного интернета и кед на каблуках. Надеюсь, тебе было интересно. И запомни, пожалуйста, что такое «безобразное» на самом деле. Пока.

* * *

Не жалей о прошлом, будь что было, даже если дело было дрянь. Штора с чем-то вроде носорога. На окне какая-то герань. Вспоминаю, с вечера поддали, вынули гвоздики из петлиц, в городе Перми заночевали у филологических девиц. На комоде плюшевый мишутка. Стонет холодильник “Бирюса”. Потому так скверно и так жутко, что банальней выдумать нельзя. Я хочу сказать тебе заранее, милый друг, однажды я умру на чужом продавленном диване, головой болея поутру. Если правда так оно и выйдет, кто-то тихо вскрикнет за стеной — это Аня Кузина увидит светлое сиянье надо мной.

* * *

Только справа закроют соседа, откинется слева: никого здесь не бойся, пока мы соседи, сопляк. И опять загремит дядя Саша, и вновь дядя Сева в драной майке на лестнице: так, мол, Бориска, и так, если кто обижает, скажи. Так бы жили и жили, но однажды столкнулись — какой-то там тесть или зять забуровил за водкой, они мужика замочили. Их поймали, и некому стало меня защищать. Я зачем тебе это сказал, а к тому разговору, что вчера на башке на моей ты нашла серебро — жизнь проходит, прикинь! Дай мне денег, я двину к собору, эти свечи поставлю, отвечу добром на добро.

* * *

На окошке на фоне заката дрянь какая-то жёлтым цвела. В общежитии жиркомбината некто Н., кроме прочих, жила. И в легчайшем подпитье являясь, я ей всякие розы дарил. Раздеваясь, но не разуваясь, несмешно о смешном говорил. Трепетала надменная бровка, матерок с алой губки слетал. Говорить мне об этом неловко, но я точно стихи ей читал. Я читал ей о жизни поэта, чётко к смерти поэта клоня. И за это, за это, за это эта Н. целовала меня. Целовала меня и любила. Разливала по кружкам вино. О печальном смешно говорила. Михалкова ценила кино. Выходил я один на дорогу, чуть шатаясь мотор тормозил. Мимо кладбища, цирка, острога вёз меня молчаливый дебил. И грустил я, спросив сигарету, что, какая б любовь ни была, я однажды сюда не приеду. А она меня очень ждала.

* * *

Молодость мне много обещала, было мне когда-то двадцать лет, это было самое начало, я был глуп, и это не секрет. Это, мне хотелось быть поэтом, но уже не очень, потому что не заработаешь на этом и цветов не купишь никому. Вот и стал я горным инженером, получил с отличием диплом — не ходить мне по осенним скверам, виршей не записывать в альбом. В голубом от дыма ресторане слушать голубого скрипача, денежки отсчитывать в кармане, развернув огромные плеча. Так не вышло из меня поэта, и уже не выйдет никогда. Господа, что скажете на это? Молча пьют и плачут господа. Пьют и плачут, девок обнимают, снова пьют и всё-таки молчат, головой тонически качают, матом силлабически кричат.

* * *

Довольно я поездил в поездах, не меньше полетал на самолётах. Соль жизни в постоянных поворотах, всё остальное тлен, вернее прах. Купе. Блондинка двадцати двух лет глядит в окно, изрядно беспокоясь: когда мы часовой проедем пояс, то сразу потемнеет или нет? Который час я на неё смотрю, хотя упорно не смотреть стараюсь. А тут обмяк, открыто улыбаюсь: — А как же, дорогуша! — говорю.