Библиотека
Займет времени ≈ 5 мин.


Апрель 3, 2018 год
Иллюстрация: Кирилл Рябов
Лето 2006:
Сто дней
после гейства
Лето 2006: Сто дней после гейства

Летом хорошо в Москве, если воспринимать ее как курортный город. Мы устроили на крыльце общежития ВГИКа настоящий оазис. В окно выкинули длинный предлинный тройник, подключили в него синтезатор, гитару и комбик. Михаил Енотов продюсировал — командовал, шутил и следил за техникой, ведь уговор был такой: если хоть немного умеешь играть, инструмент в руки не берешь. Поэтому гитару мучил оператор Илья Авербах (о где ты теперь, мой милый друг, впусти меня обратно в свое сердце), водил пальцами и ногтями по струнам, и это звучало для меня — человека музыкально безграмотного — лучше саундтрека к фильму "Мертвец". На клавишах стучал одногруппник Енотова сценарист Дима "Джим" Булатов (Булатов — Окуджавович — Окуджармуш — так он и стал просто Джимом). Джим выбирал какой-нибудь синтетический гул, и жал клавиши, изобретая на ощупь собственные аккорды.

Сигита — моя девчонка, литовская длинноволосая принцесса — ела булку, запивая дешевым пивом, просто присутствовала, в этом она была мастер, профессиональная убийца времени. У меня был мегофон, взятый у студента-продюсера, и я читал в него стихи, а иногда просто нес бред.

— Удивительно… — говорил я, — но лет через пять, десять, пятнадцать…

Это первое стихотворение, которое стало чем-то вроде реп-песни. Но названия "ночные грузчики" тогда еще не было. Мы придумывали разные, удачные и не очень имена нашей группе. Например, "Доктор Лем" в честь нашего друга Димы Лемешева, который через несколько лет станет единственным из нас профессиональным киносценаристом, или "Сто дней после гейства" в честь фильма Соловьева, сценарий к которому написал папа нашей подруги Авдотьи.

Надя Мира снимала нас на камеру. А я читал этот стих. Я чувствовал, что Надя особенный человек, как и Света (будущая жена Михаила Енотова), она сразу видела тебя готовеньким — со всем твоим прошлым и будущим, чувствовала что тебя несет к свету и тогда влюблялась, или напротив — грозила пальцем, если ты засматривался в темноту. Надя сделает замечательный клип, который, к сожалению, мы даже не выльем в интернет.

— Это Надя! Моя славянская любовница! — говорил я никому. Сигите даже льстило такое — как я петушусь. Она улыбалась и мурлыкала, как ребенок радуясь идиотскому поведению своего парня.

— А это моя азиатская любовница! — говорил я про милую якутку, имени которой даже не знал.

Потом мог пять минут молчать, или тянуть один гласный звук под этот странный нойз из-под пальцев Ильи Авербаха, а потом вдруг, увидев человека, идущего по тротуару, начинал бормотать:

— Гришковец съевший собаку превращается в собаку съевшую Гришковца, — и повторять это все громче и громче, а человек, не понимающий, что происходит, прибавлял шагу и убегал вниз по улице Бориса Галушкина от этого странного бубнежа.

Мимо ходили пожарные, гопники, задиристые студенты кавказской наружности. А также наши, вгиковские переступали через провода и оборудование, изредка пожимая нам руки, — в основном те кто посерьезнее — работавшие и не уехавшие домой на лето. Мы же мало работали, вместо этого покупали дешевое баллонное пиво за 21.90, нежно названное нами "Липтон Айс Ти Жигулевское", в магазине "Копейка" напротив общаги.

Воровали к нему ветчину и орешки. За нами следил опасный Федерал в штатском. Иногда мы еще и тележки угоняли, но потом трезвели и возвращали их.

— На гитаре играет мой любовник Авербах, — сообщал я зеленому двору.

Мы изобретали язык, вдохновленные "Заводным апельсином". Shurshali в закате на ступеньках, иногда целые часы пародировали разные акценты, смеялись и называли такое времяпрепровождение "гействовать-злодействовать".

У меня еще не было комнаты, я только поступил. И до первого сентября я залезал через балконы. Иногда ребятам удавалось протащить меня через вахту в чехле от синтезатора. Когда совсем заканчивались деньги, мы ходили сниматься в массовке.

И снова появлялось липтон-айс-ти-жигулевское.

Так мне исполнился двадцать один год. Я встретил эту дату с похмельем и в шубе из бурого искусственного меха, которую забрал у нашей подруги Гали — она иногда подыгрывала на синтезаторе — в эти дни меня зачислили на курс к Александру Бородянскому, великому сценаристу и в последствии моему доброму старшему другу. Я уже почти год прожил в Москве и несколько месяцев отходил вольнослушателем к Юрию Арабову — богу артхауса и самому харизматичному преподу — у которого учился Михаил Енотов.

На предварительную консультацию я взял с собой нижнюю половину женщины-манекена (пьяный товарищ притащил с помойки), сексуальные ножки которой одел в короткие шортики, сделав их из собственных летних брюк. Ну и Михаила Енотова с Ильей Авербахом. Они были в те поры моей свитой, хихикали и выпучивали глаза.

— Это мои друзья, — сказал я. — Мои два с половиной верных друга.

— Похоже, вы любите пошутить, — строго сказал Бородянский. — Посмотрим, что вы еще умеете.

Абитуриенты смотрели на меня и мою компанию с брезгливым недоумением. Ладно, я знал, что три четверти из них за пару лет не смогут научиться даже писать строго в настоящем времени, а оставшиеся не пройдут следующий левел — никогда не разберутся как перенести диалог из жизни на бумагу. Сам же я учился этому с детства и имел запас гоп-историй. Михаил Енотов даже считал меня обезьяной — я не интересовался ничем, не умел ни в один вид спорта, только писал. Зато мог в свое удовольствие зафиксировать любое событие, да, это, собственно, было единственное мое умение.

Нет, все-таки еще умел как-то по-особому глубоко страдать и мечтать делать что-то честное и великое. Пожалуйста, пусть мое дело будет великим — молил я с усмешкой, запрокинув вверх башку и ожидая то ли освежающий дождь, то ли (с)лаву с небес.

Мы делали обход по общаге.

— Эй, дядя, — подпрыгивая, голосил Илья Авербах, какой же он тогда был красивый и юный, вижу его как сейчас. — Пойдем пить с нами! У меня отчим тоже лысый.

Так заводились знакомства.

— Эй ты, с дредами! Ты как репер Децл, только умный! Хочешь пива! — кричал я. Потом менял тон и представлялся: — Евгений Алехин. Лучший писатель современности.

Высокий режиссер, и правда чуть похожий на Кирилла Толмацкого, пожимал мне руку:

— Паша, — отвечал он.

— Нет. Ты — Дэц, — настаивал я. — Дэц с прокаченным интелом.

Я начинал писать свой миф.