Библиотека
Займет времени ≈ 8 мин.


Январь 31, 2017 год
Сборник рассказов «Форма»
Сборник рассказов «Форма»

«Шапка»

С чего начинается солдат? С головного убора, конечно. А заканчиваться солдат должен только в результате закрытия собственным телом вражеской пулеметной амбразуры. Ну или по истечении года службы по призыву.

Прежде чем я начну вам  рассказывать о шапке (а армия для меня началась осенью, поэтому начинаю я с шапки, а  не  с  кепки), позвольте мне небольшое отступление, из которого станет известно, как я оказался в рядах вооруженных сил.

Не подумайте, что я хочу произвести на вас впечатление. Или похвастаться. Упаси бог. Но так получилось, что несколько лет назад забрали меня в армию. Ну как забрали: я не то чтобы очень пытался откосить, и сам пришел в военный комиссариат. Послушно ходил по врачам, всем подряд показывал свои плоские стопы, щурился беспомощно у окулиста. Присудили мне самую смешную категорию — Б3. А смешная эта категория потому что если бы еще хоть маленькое заболевание у меня нашли, то и истории этой не было вовсе.

И все так хорошо и гладко шло: и бумажки я все нужные принес, и тест психологический не завалил, и ножки мои плоские всем понравились. Вот только фотографию для военного билета я все забывал принести. Время уже подходило к отправке, тянуть дальше не было никакой возможности, говорят мне:

––  Валера, чтоб завтра фотография была.

Ну я и сфотографировался, как был — с синяком на пол-лица, об этом история отдельная. Фотография вышла совершенно отвратительная, и даже надетая под свитер рубашка не делала меня интеллигентнее. Думали сначала фотографию эту в военный билет клеить, но потом передумали и прямо в военкомате перефотографировали. Вышло получше, но вид у меня все равно был весьма бандитский, как у молодого патлатого Маяковского. А когда голову налысо побрили, так и вовсе похож стал, только уже не на молодого и не патлатого.

Отправку несколько раз откладывали, переносили, и вот в шесть утра одного из ноябрьских дней нас запихивают в старенький автобус: спортивные костюмы, невыносимый запах перегара, окна запотевают, сумки кругом,  сальные шутки отовсюду. Музыка из репродуктора попрощалась со славянкой, провожающие из числа друзей напоследок немного пораскачивали транспортное средство, провожающие из числа родителей помахали ручками, и мы тронулись.

На распределительном пункте, куда нас привезли, своей судьбы уже дожидались около сотни молодых бойцов – они сидели на дырчатых вокзальных стульях и занимались своими делами. Некоторые разворачивали куриную фольгу, некоторые похмелялись минеральной водой, некоторые разговаривали по телефону, а я спрятался поудобнее в пальто, обнял сумку и попытался уснуть. Иногда человек в форме выкрикивал фамилии, и названные со вздохом вставали, подчинившись. Конечно, крикнули и меня, и я пошел с остальными посещать какие-то комнаты, как оказалось – определяться в род войск. Процедура эта была долгая, размеренная, и закончили мы только к обеду.

Теперь нужно было нас переодеть, поскольку выглядеть мы отныне должны единообразно. Черное с красной подкладкой пальто мое обменяли на бесформенный зеленый мешок, узкие джинсы темно-синего цвета – еще на один бесформенный мешок, рубашку — еще на один, подпоясали все это дело куском эрзац-кожи с бляхой, а на голову ушанку нахлобучили, в таком виде я должен был защищать страну от невзгод и напастей. Вот только штаны постоянно спадали. Это потому что в руках у меня осталась непристроенная веревочка, о которой я узнал позже, что она является поясным ремнем.

Так я оказался в форме и в армии.

И вот эта шапка.

Ушанка — вещь чрезвычайно неудобная.

Ушей не закрывает, до минус скольких-то там уши нельзя у шапки опускать. Ну а если опустишь, так выглядишь как последий идиот. И хоть все вокруг с опущенными ушами и выглядят не лучше, все равно как-то неприятно. Уж лучше мерзнуть.

Или вот в столовой, к примеру. При входе все шапки свои поснимают, а куда их потом девать – не очень понятно. На скамейку рядом с собой не положишь –  задница товарища мешает, на пол – испачкается, вот и приходится зажимать ушанку между коленей. Можно, конечно, на колено надеть, но это требует определенной ловкости. Попробовал я как-то раз, а больше и не пытался. А все почему? Рассказываю.

Солдаты маршируют к столовой, дружно снимают головные уборы на входе  и вбегают внутрь рассаживаться по шесть человек. Сидят, не кушают – ждут.
Офицер или прапорщик кричит: “РАЗДАТЧИК ПИЩИ, ВСТАТЬ”, и раз – встали. Если неодновременно встали, команду могли и отменить. Тогда садились и заново вставали до тех пор, пока не получится. Если встали успешно, нам кричали: “К РАЗДАЧЕ ПИЩИ ПРИСТУПИТЬ”, и раз – приступили. Но на столе совсем мало свободного места: кругом локти товарищей, тарелки, хлеб разложен. И котлы с остатками еды обычно под стол ставят, чтобы не мешались.

Именно туда, в котёл, соскочив с колена, упала моя ушанка из искусственного меха, с кокардой.

По возможности незаметно я достаю ее из бачка, затравленно оглядываясь, отжимаю впитавшийся борщ обратно в котел, капустку выковыриваю, а нас уже прогоняют — хватит жрать, мол.

А значит, пришло время надевать ушанку обратно.

Шапку мне потом поменяли, конечно, но не сразу. Еще несколько дней мой головной убор загадочно пах борщом.

С новой шапкой я так опрометчиво уже не поступал: всегда крепко зажимал между колен. Но эта ушанка тоже оказалась замешана в парфюмерный скандал.

В то время нас, солдатиков, ещё не раскидали по батальонам, и мы вполне комфортно существовали на плохо отремонтированном первом этаже казармы, в учебном пункте. Физический труд я всегда любил, наряды — дайте два, побегать в противогазе — с удовольствием, посмотреть программу "Время" в комнате информирования и досуга — великолепно.
Но все ж таки чего-то мне не хватало.

Ко всем дурно пахнущим юношам, моим сослуживцам, видите ли, приезжали женщины, а ко мне –  нет. Друзья были пару раз, но не женщины. А все потому что никаких женщин у меня не было.

До слез обидно, чем я хуже других дурно пахнущих юношей?

И вот стою я однажды на тумбочке дневального, время позднее, день будний. Зазвонил телефон для связи со штабом. В него нужно было скороговоркой бубнить доклад, а из него выслушивать приказы. Оттуда мне говорят:

–  Валера, а ну быстро пиздуй на КПП, к тебе сестра приехала.

Я разволновался не на шутку, попросил коллегу поохранять уборную вместо меня, отпросился у кого следует и побежал.

Уточню: ситуация странная, ведь в будний день никого ни к кому не пускают, уж в такое позднее время — тем более. Да и сестры-то у меня нет.

Но я все равно бегу: сквозь снег, мимо идеально квадратных сугробов, мимо патрульного, слыша вдогонку: "если чего похавать привезли, не забудь поделиться", по аллейке у медицинского пункта. Бегу, отчаянно потею, переживаю, пытаюсь угадать, кого и как ко мне принесло.

А в комнате для свиданий меня ждёт раскрасневшаяся с улицы женщина, с которой мы когда-то были вместе, а потом перестали.

Ну представляете: я вбегаю весь дурацкий, в мешковатой форме, с красным лицом, в запотевших очках. А она вся недоступная: назвалась сестрой — сиди смирно. Одежда у женщины яркая, с непривычки глазам странно смотреть на всю пестроту эту, и пахнет вся эта пестрота раскрасневшаяся каким-то неземным гражданским парфюмом.

Дали нам с ней побеседовать всего двадцать минут: и так мы весь регламент нарушили. А когда пора было идти "домой", попросил я её мне на шапку, в укромное место парфюмом щедро брызнуть, чтобы воспоминания были. И на обратном пути в казарму я очень переживал, что запах выветрится, и я без воспоминаний останусь.

 

«Китель»

Кто я? Где я? Как я здесь оказался? Зачем? Когда это кончится?
Таких вопросов солдат не задает. И не только из-за того что времени задуматься у него бывает, просто все ответы он уже знает. Хранятся они во внутреннем нагрудном кармане кителя, со стороны сердца – в военном билете. 

Раз билет военный, значит и ты военный. Раз военный, значит в армии, значит призвали. Что там еще, когда все кончится? Читаем: билет выдан такого-то числа, значит нужно год прибавить – тогда и закончится. Говорю же, все в билете прочитать можно.

А чтобы эта демобилизационная арифметика нагляднее была, почти у каждого солдата существует специальный календарь, надёжно запрятанный (свой я хранил за обложкой военного билета, не нашли ни разу). Спрятанный, потому что если календарик находят, то отбирают и проводят с солдатом воспитательную беседу: считается, если военнослужащий ведёт такой учёт, то склонен к суициду.

Выглядел календарь так: сложённый вчетверо листочек бумаги в клетку, с тыльной стороны проклеенный прозрачным скотчем для крепости. На лицевой же стороне были линейкой отчерчены 366 (год был високосным) квадратиков-дней. Пока вечером в Комнате Информирования и Досуга все смотрели обязательную программу «Время», я зачеркивал дни, оставшиеся до конца службы. Одна заштрихованная (старательно, так, чтобы ни одного белого пятнышка не осталось) клеточка – на один день ближе к дому. А особенное удовольствие – закрашивать сразу несколько квадратиков и считать по-новой. Триста шестьдесят пять, триста шестьдесят четыре.

Кроме военного билета солдат обязан был держать при себе целлофановую обертку от сигаретной пачки, в которую надежно – раз и навсегда – запечатан белый носовой платок, а также расческу. Платком пользоваться нельзя – он запаян чистым, а расческой просто невозможно, так как волосы иметь не положено. 

В кителе могла быть и табачная  заначка – некоторые курящие солдаты прятали под нагрудный погон (сейчас таких уже и нет, наверное) сигарету – на случай, если на какие-то работы пошлют, а пачка в казарме останется. Или если в медпункт с каким-то заболеванием сляжешь, опять же без сигарет. Ну мало ли когда последняя сигарета пригодится. Спрятанная, сигарета скоро мялась, табак высыхал, и вкус дыма этой последней сигареты был особенно едким.

Уход за кителем (к слову, правильно было бы называть его “курткой повседневной”) нужен был минимальный – стирать его достаточно чуть ли не раз в месяц, ткань крепкая и почти не рвётся, но вот одну процедуру с ним обязательно было проделывать ежедневно.

Каждый вечер военнослужащие, плотно или не очень поужинав, возвращаются строем в казарму и с оглушительным грохотом взбегают по лестнице на свой этаж. Переобувшись для удобства в зеленые резиновые тапочки, они шлепают в Комнату Бытового Обслуживания. Бритые головы старательно склоняются над кителями, белые нательные рубашки, выправленные из штанов, свободно свисают с табуреток, от обилия потных посетителей воздух становится тяжелым и мужским. Один за другим юноши отрывают пожелтевшие тряпки, сложенные в несколько слоёв и пришитые к воротничкам. Затем в обратном порядке: складывают свежую белую тряпку, пришивают к воротничку, поднимают головы от кителей, заправляют рубахи в штаны и шлепают обратно в коридор.

Если солдат забывал об этом ритуале и утром тряпка оказывалась грязной – ее отрывали на глазах у всех, перед строем, и пинком отправляли в ту же Комнату, что считалось позорным. Юноши же с чистыми тряпками на шеях глядели изгнанному солдату вслед с чувством превосходства.  

Таких вот – невнимательных к ритуалам – не любили. А одного молодого человека не любили особенно. Где-то, наверное, его звали Артемом, а сослуживцы иначе.

Началось на одном из утренних осмотров. Артем тогда стоял перед строем – приказали – выворачивал карманы, и из них на линолеум сыпались блестящие конфетные обертки, падали на пол к оторванной ранее грязной тряпке с воротничка. Его грустные, синие от щетины щеки коротко вздрогнули от несильного, но унизительного шлепка сержантской ладони по артемову затылку. Затем мелко затряслись, когда он побежал “исправлять недостатки”.

– Беги-беги, псина, – крикнул вдогонку сержант.

Так Артем стал Псиной.

Подобные сцены повторялись чуть ли не еженедельно. Скоро ему перестали подавать руку; брезговали садиться с ним обедать за один стол; отворачивались, если он о чем-то спрашивал. Некоторые из жалости называли его по фамилии, не по кличке – но они были в меньшинстве. А некоторые, поощряемые молчанием большинства, наоборот – умело делали его существование невыносимым. Артем же продолжал стойко игнорировать ритуалы и обычаи, жалости к себе не признавал и ожесточился. 

Все произошло в Комнате Информирования и Досуга. 

Был Час Солдатского Письма, когда каждый обязан был написать письмо. Пусть даже дома его, солдата, никто не ждал  – об отправке написанного письма ничего не говорилось. 

Прапорщик занимался чем-то в своем кабинете, возможно работал, поэтому в Комнате Досуга отсутствовал. Оставшиеся без присмотра, солдаты быстро нацарапали детским почерком по паре предложений и уснули, уткнувшись лицами в мягкие шапки. Только Артем что-то сосредоточенно вырезал маникюрными ножницами, спрятавшись за последней партой. Оторвав от ушанки красное со вмятинами лицо, один из юношей обратил внимание сослуживцев на наличие у Псины запрещенного к хранению предмета:

– Военный, ты не прихуел, ножницы маникюрные иметь?

Псина оставил слова сослуживца без внимания и продолжил заниматься неизвестным рукоделием.

– Ножницы отдал, животное охуевшее. Ты не понял? Я тебе доходчиво сейчас объясню.

Военнослужащий, приблизившийся к Псине с целью прояснения ситуации удивленно вскрикнул от боли, после чего ударом кулака в грудь принудил вставшего товарища лечь. 

Пришедший на шум прапорщик обнаружил лежащего на полу Псину в попытках поймать ртом немного воздуха, а его обидчика в попытках остановить кровь, вытекающую из дырки в рукаве кителя. 

Скандал замяли. Но Псину после этого мы больше не видели – сначала его отправили обследоваться, вдруг что-то в его уме повредилось, а потом перевели в другую роту. О случившемся напоминал только зашитый рукав кителя агрессора, но кто же станет приглядываться и вспоминать.

 

«Пряжка»

 

С солдатским ремнем я познакомился года в четыре – не как с возможным средством наказания, но как с детской игрушкой. Если точнее, то не с ремнем, а с его пряжкой. Была она с серпом и молотом, вписанными в пятиконечную звезду –  все это великолепие отлито из латуни.

Надо сказать, что в три, четыре и пять лет меня интересовали игры предельно однообразные, основанные на многократном повторении бессмысленных со стороны действий или на методичном уничтожении объекта игры.

Возьму, допустим, листок бумаги и баночку: лист сначала пополам порву, потом одну половину еще раз надвое, четвертинку тоже надвое, и так далее – до тех пор, пока клочок бумажки не становился настолько крошечным, что пальцы уже не могли порвать его. Вот эту крохотульку я клал в баночку и принимался за следующий, крупный отрывок.

Или вот еще одна игра: в сухой день, когда бедная земля становится от солнца песком, сесть в огороде на пустой грядке – снова с банкой – взять полную горсть песка и откладывать в банку те песчинки, что покрупнее да прокрасивей. Медленно, очень медленно, дно банки накрывается песчинками, и тогда они перестают быть самостоятельными красотами и вновь становятся обычным сплошным песком. Тогда собранное безжалостно вытряхивается обратно в грядку, а игра заканчивается.

Много таких забав: копать яму до изнеможения, растирать кирпичи в пыль, собирать из кубиков Lego армию разноцветных, но одинаковых телосложением роботов.  А игра  с пряжкой была хороша тем, что объединяла в себе монотонность и разрушение.

Ремень с пряжкой я достал откуда-то из глубины платяного шкафа и сразу  же обнаружил, что пряжка от сырости и времени покрылась зелеными пятнышками. Кто-то мне объяснил тогда, что если ее хорошо оттереть и начистить, то пряжка начнет блестеть золотом, и я принялся за работу. Пригодилась натертая в одну  из прошлых игр кирпичная пыль – она хорошо убирала зелень с латуни. Дальше в пряжку нужно было втирать выпрошенную у мамы зубную пасту старой зубной же щеткой. После всего – кусочком войлока довести латунную бляшку до яркости блеска.

Спустя какое-то время бляха темнела, и нужно было снова садиться играть. В  бесконечности повторений уничтожения следов разложения и была прелесть этой игры. Прелесть сохранялась до тех пор, пока детская пряжка не стала настоящей, армейской.

Латунь стала нержавейкой, покрытой дешевой зеленой краской – для единообразия. Игра стала повседневностью: такие бляхи выдали каждому военнослужащему, и через пару недель после начала нашей службы поступил неофициальный приказ приступить к снятию зеленого красочного слоя.

Засидевшиеся без дела военнослужащие приступили к выполнению приказа с энтузиазмом: всяко интереснее чем учить наизусть устав. От энтузиазма и острых предметов на нержавеющей стали оставались глубокие царапины, которые было чертовски сложно заполировать. Еще больше неудобств доставляли тонкие звездные лучи, между которых нужно было филигранно водить иголкой – иначе от краски и не избавиться. Но в остальном – та же детская забава, только без удовольствия.

Даже потенциальная повторяемость была: в тот момент, когда  часть юношей уже заполировали свои пряжки, а только-только прибывшие еще не до конца понимали, каким звездным лучом кверху эту бляху носить, сверху поступил приказ поторопиться с зачисткой блях – в противном случае все пряжки снова закрасили бы зеленым.

Была у этой армейской игры и любопытная любовная разновидность.

Допустим, солдат доставал монету в пять рублей. Дальше напильником он стачивал достоинство монеты, стачивал аверс с реверсом – и от пятирублевки оставался только медный кругляш. Дальше тем же напильником у кругляша убирались бока, а сверху вытачивалась впадинка – так чтобы получилось сердечко. Все это тайком, конечно. Потому что если насчет блях был приказ, хоть и неофициальный, то любви в армии быть не положено.

После напильника солдат использовал разной грубости наждачные листы, сердце загоралось розово-медным и вот тут-то возле ложбинки в сердце проковыривалась или пробивалась каким-нибудь станком дырочка – вешать на шею.

Но в таких играх участие принимали только в-кого-нибудь-влюбленные юноши, и мне с ними было не по пути – я довольствовался бляхой.