Колонка
Займет времени ≈ 3 мин.


Сентябрь 14, 2017 год
Иллюстрация: Courtesy of The Chicago History Museum and Penguin Group
A Chicago policeman holds up Lazarus Averbuch's dead body for a news photographer, 1908.
О «Проекте “Лазарь”»
О «Проекте “Лазарь”»

В 1908 году, в Чикаго, молдавский эмигрант Лазарь Авербах был убит полицейскими. Похоронили беднягу на кладбище для бездомных – «забросали землей как бродячего пса». Той же ночью тело Лазаря исчезло из могилы.

Вопрос: куда оно исчезло? И что это было вообще? Чудо, провокация, или попытка фанатиков сыграть на символике имени?

Спустя почти сто лет боснийский эмигрант, писатель-неудачник, Владимир Брик, копаясь в архивах, находит газетную статью с описанием расследования дела «пропавшего трупа». Заинтригованный необычной ситуацией, он решает написать об этом книгу…

И пишет – прямо на глазах у читателя: перемежая роман о Лазаре с романом о самом себе, а так же — с вырезками из газет 1908 года, и – со своими собственными размышлениями о том, каким он будет – этот его будущий роман.

Действие расщеплено на 4 времени:

1903 год – антисемитские погромы в Кишиневе, детство Лазаря;

1908-й – убийство Лазаря в Чикаго и следующее за ним абсурдное расследование;

2005-й – Брик со свои другом Ророй отправляются в Восточную Европу в надежде там, карабкаясь по ветвям генеалогического древа Лазаря Авербаха, собрать материал для книги;

1992-й – воспоминания Брика и Роры о войне в Боснии и о захваченном Сараево.

Александар Хемон. Фотограф: Velibor Božović

Хемон тасует временные пласты (как бы) произвольно, часто проваливаясь из одной истории в другую по два-три раза в пределах одной главы. И все же, несмотря на (с виду) очень сложную конструкцию, особых танцев с гипертекстами тут нет. Как раз наоборот: «Проект Лазарь» – роман очень цельный; в нем нет литературщины, зато есть ностальгия, грустный юмор, есть злоба и обида; у всех сюжетов здесь одна подкладка – тоска по родине. А образ Лазаря дан в ироническом ключе: эмиграция, по Хемону, это в некотором роде маленькая смерть, и, к сожалению, воскреснуть после нее не получится, максимум – исчезнуть из могилы. И история с пропавшим трупом мигранта здесь скорее пародирует библейскую притчу, чем ссылается на нее.

Ближе к концу тема мертвечины начинает пускать корни во все сюжеты сразу. Читателя забрасывают в 92-й год, в разворошенное войной Сараево, где бандиты зарабатывают на жизнь тем, что переправляют через границу и продают трупы солдат их родственникам (снова мотив ложного воскрешения и ложного возвращения домой). Потом – опять в 1908-й, где одного из героев прячут в гробу (в компании с усопшим) от полицейских. И далее – как по принципу домино: все биографии превращаются в некрологи (реальные или символические).

Дабы взбодрить читателя, Хемон иногда играет со стилями: вот вам газетная статья, написанная убогим, суконным слогом журналиста-недоучки («Но за спиной у них, как напоминание о непреходящем коварстве зла, выстроились угрюмые плакальщики»); а вот – рассказ о жизни Сараевских бандюганов, напоминающий тексты Исаака Бабеля («Однажды Рэмбо пришел к Псето, вытащил ствол и застрелил его без предупреждения; Псето так и не успел допить очередную чашку кофе. Он умирал, а кофе капал у него изо рта; Рэмбо сел за соседний столик и заказал себе двойной эспрессо, слегка разбавленный молоком»); вот – исторический очерк о чикагских анархистах («Люди, которые работают, не успевают злиться. У нормальных людей нет времени, чтобы стать анархистами».); а вот – поток сознания сестры Лазаря, которая пишет воображаемые письма матери и, кажется, постепенно сходит с ума…

И все же Александара Хемона вряд ли можно назвать постмодернистом в полном смысле этого слова. Да, он активно использует рваный монтаж и пародию, и все же его роман не спешит распадаться на «толпу ненадежных рассказчиков», наоборот: «Проект Лазарь» – книга о поиске опоры. И если одна из главных характерных черт постмодернизма – это «культ неясности», то текст Хемона стремится как раз к обратному; потому что эмигрант – или, конкретней: любой человек, сбежавший из разбитой войнами родины, – нуждается во многих вещах, но больше всего – именно в ясности.