24 октября
сlipping. выпустили новый альбом
сlipping. выпустили новый альбом
20 октября
Новые серии сериала «Эйфория» выйдут уже в этом году
Новые серии сериала «Эйфория» выйдут уже в этом году
16 октября
Новости русской хонтологии: Тальник — «Снипс»
Новости русской хонтологии: Тальник — «Снипс»
15 октября
«Зашел, вышел»: метафизика денег от «Кровостока»
«Зашел, вышел»: метафизика денег от «Кровостока»
14 октября
«Дискотека»: группа «Молчат дома» выпустила новое видео
«Дискотека»: группа «Молчат дома» выпустила новое видео
07 октября
«На ножах» выпустили полноформатный альбом
«На ножах» выпустили полноформатный альбом
02 октября
Короткий метр «Саша, вспомни»
Короткий метр «Саша, вспомни»
02 октября
Дайте танк (!) выпустили «Человеко-часы»
Дайте танк (!) выпустили «Человеко-часы»
26 сентября
«Никогда-нибудь» — Место, где кончилось насилие
«Никогда-нибудь» — Место, где кончилось насилие
26 сентября
Лучшие мобильные фотографии за неделю. 20-26 сентября
Лучшие мобильные фотографии за неделю. 20-26 сентября
25 сентября
Новый альбом Хаски — «Хошхоног»
Новый альбом Хаски — «Хошхоног»
22 сентября
Марк Чепмен извинился перед Йоко Оно за смерть Леннона
Марк Чепмен извинился перед Йоко Оно за смерть Леннона
21 сентября
Ураганы и радуги: американская группа Salem вернулась с новым видео
Ураганы и радуги: американская группа Salem вернулась с новым видео
19 сентября
Лучшие мобильные фотографии за неделю. 13-19 сентября
Лучшие мобильные фотографии за неделю. 13-19 сентября
19 сентября
Вы это заслужили. My Exercise
Вы это заслужили. My Exercise
Иллюстрация: Дмитрий Белюкин
24.05.2018
Хмурые люди
Хмурые люди
Хмурые люди
Хмурые люди
Хмурые люди
Предисловие:
Неулыбчивость русской жизни – загадочная материя. Она сплетена из мглистых пейзажей, хмурых лиц и ненастья. Антон Шевченко берется попробовать препарировать этот космос алхимически в своем эссе.

«Они веселье в сердце лили»

А.С.Пушкин

Свой  третий сборник рассказов, изданный в 1890 году, Антон Чехов озаглавил «Хмурые люди». Отдельного одноименного произведения не существует: автор выразил названием объединяющий дух своих «психопатологических очерков». Реакция критики на эту идею была неоднозначной. Одни соотнесли заглавие с серым, застойным состоянием общественно-политической среды тех лет, с утратой надежд на социальный прогресс, другие – с ростом  духовного нигилизма. По мысли Сергея Булгакова, за страданиями хмурых и нудных стоит слабость добра в каждой средней душе, торжество лени и едкой пошлости. Критик В.Мирский писал, что «Все «хмурые» люди Чехова в сущности только уставшие люди, «…» целая галерея людей, уставших кто плотью, кто духом и безнадежно влачащих бремя жизни», а замечательный Н.Михайловский и вовсе заметил, что заглавие не подходяще и выбрано совершенно произвольно.

Между тем, хмурость русской действительности не только экзистенциальная категория, но и эстетическая. Больше того, она самоочевидный визуальный факт. Пасмурная картина проглядывает из апокалиптического уюта городских пейзажей (с бессмертным псом, грызущим кость у баклажанообразных авто), из затяжного ненастья, и, разумеется, из облика людей. Чрезвычайная неприветливость русских не случайный голливудский штамп: эндемичной, беззлобной мрачности в нашей стране не меньше чем леса и газа.  Ураганы карнавалов редки, зато почти любое публичное собрание, начиная со школьной линейки, магическим образом наполняется плотным минором. Где ещё, к выпускному балу могли быть написаны такие стихи:

 «И больше нет нужды учить уроки –
Терновый можно снять теперь венок» ?

Иллюстрация: Дмитрий Белюкин

Надо сказать, что мероприятие – оно из самых жутких понятий русского языка, чудовищное и по смыслу, и по форме. В сути своей – это паразит, высасывающий из события жизненный сок импровизации. Демонов такого плана Э.Лимонов отнёс когда-то к адату мглистого русского психо.  

Что до улыбок ­– находиться «просто так» с откровенно благодушным видом кажется в нашей повседневности несколько некорректным, как будто не соответствующим некой, данной в смутных ощущениях, бытийной ситуации. В России, как в больнице, зря смеяться грешно. Сергей Аверинцев даже отдельно выделил фонетическую гармонию этих двух бесовских величин – «смеха» и «греха», и отсылал к Цветаевой, с её изгробным признанием:

«Я слишком сама любила
Смеяться, когда нельзя!»

Особенно выразительна бывает транспортная круговерть, наполненная резонирующими друг с другом апатическими типажами. Ощущение возникает такое, если бы секунду назад прозвучал сакраментальный монолог, закончившийся беспощадным: "Чему радоваться?". На кольцевых маршрутах до радости действительно не близко, и всякий растеряется, пытаясь там решить этот вопрос. Зато именно здесь, среди дерматиновых кресел, легко обнаружить нечто иное – излюбленное выражение лица нации. Оно запечатлено в чеховском хладокровном Яше, который «не радуется, что едет домой, и не жалеет, что не успел поглядеть на столицу».

Что скрывает хмурость этого персонажа? Вероятно, главное его содержание – ­в настороженной нейтральности ума, подозрительного всему игривому, предельному, экстатическому. Так сложилось, что границы нормы заканчиваются там, где ослабевает серьёзность, которую Бахтин считал генетическим продолжением страха. В нашей традиции это прочерчено особенно чётко: «Смеялись в России всегда много, но смеяться в ней всегда более или менее "нельзя" — не только в силу некоего внешнего запрета со стороны того или иного начальства или же общественного мнения, но прежде всего в силу того, что, положа руку на сердце, чувствует сам смеющийся. Любое разрешение, любое "можно", касающееся смеха, остается для русского сознания не вполне убедительным. Смеяться, собственно, — нельзя; но не смеяться — сил никаких нет».

Это отмечено в фольклоре и истории нравов, это буквальный признак взросления: вырасти – значит стать серьёзным. Иван-дурак здесь выступает образом-перевёртышем, вывернутым наизнанку стандартом. Не случайно и то, что в горячих жанрах юмора, эротики и интриги в России чаще всего преуспевали иностранцы по крови или по духу, а самый весёлый отечественный политик, Пётр Алексеевич Романов, был таким беспощадным импортёром нездешнего. Умеренность была ему чужда и в шутках, и в пытках. Есть известное предание: в бальзамической мастерской самодержец так растрогался, что поцеловал заспиртованного младенца в уста, а когда заметил скривившихся от этой картины придворных, то заставил их жрать чей-то труп. Хорошая история о том, как легко может ворваться в жизнь хтоническая магма восторга и крови.

***

Георгий Гачев, осмыслявший тему национального космоса, выразил глобальную механику русской культуры как слияние «огромной белоснежной бабы, расползающейся вширь» с жаром чужестранной идеи:  от греческого православия до западного марксизма. Для него это было гармоническим стремлением холодной земной стихии Руси встретиться с редким на её широтах огнём, в облике формы и закона.

Если смотреть с этих космогонических позиций,  неудивительно, что, несмотря на идеологические перестройки, на то, что эпоху Москвошвея сменила эра торговых галерей, духи сдержанности, официоза и дисциплины по-прежнему сильнее воздушного племени неги и легкомыслия. Таков расклад первородных сил и характер эпохи: тон задаёт земля, взывающая к умеренности и порядку. Лёгкость и восторг вторичны, они нужны не для жизни, а для перерыва от жизни – праздника или курортного спектакля, за которым следует необратимый возврат к возврату долга. В черный день перемогусь, а в красный – сопьюсь. А если, не дай Бог, в русской судьбе затягивается фиеста, дело пахнет трагедией. Даже сама фраза о том, что кому то стало веселее жить, отмечена у нас ироничным автографом. Возвращаясь к истории: удалённый наблюдатель, читающий летопись уличного плаката, наверняка заметил бы преемственность темы: всё тот же градус обязательств, но уже не перед партией, а перед банком. Пятилетки как-будто конвертировались в кредитные ставки. Впрочем, может быть, это лишь рецидивы, и на родной ниве уже взрастает поколение, которое не расстанется с игривым и нежным отношением к жизни?

Иллюстрация: Дмитрий Белюкин

Русский менталитет часто связывают со специфическим фатализмом, по которому «всё устроится само собой» и «поживём-увидим». Этот авось, который не столько велит предпринимать что-нибудь наугад (что было бы чистым легкомыслием), сколько не делать ничего особенного, едва ли можно назвать исключительной национальной чертой. Скорее, он часть глобальной мифологемы великой матери-земли, общей для земледельческих культур. Возделывание земли предписывает принятие и предсказуемость, а не хитрость и риск – и эти противоположные установки можно перенести на какую угодно сферу.

Соответствующе составлен даже ранжир пьянства: в отличие от загульного кутилы, сумрачный алкоголик, спившийся с горя, всегда получает густую пайку оправдывающего сочувствия. У русской питейной традиции особый путь, не прямо наследующий вакхическому пиру, что сильно повлияло на остроумие, культуру диалога и язык философии. С этим связан, например, образ русского запоя как серьёзного дела, за которым стоит вопрошающий порыв и напряжённое стяжание.

Линза житейской мудрости часто преувеличивает всякую неприятность, вызванную легкомыслием, приписывает ей масштабы грандиозного фиаско. Можно подумать, что каждая сломанная мелочь или ничтожная неудача содержат в себе символический смысл, достойный тщательного расследования. Это достаточно заразный педантический вирус. И напротив, когда к беде приводит тяжелое, избыточно серьёзное отношение к вещам, это списывается на естественный ход вещей, который велит в быту и на работе безучастно вкушать вязкие плоды формализма, требовательности, прагматизма. Оттерпимся – и будем люди, как говорит пословица. В такой позиции, принимающей любой уклад, по той единственной причине, что он уже существует, есть даже что-то завораживающее. Не случайно для нас так важны исследующее этот морок искусство трагикомедии и абсурда ­– от Гоголя, Булгакова и Хармса до Довлатова, Данелия, Коваля и других. В воспоминаниях Кира Булычёва есть один смешной эпизод, которым он иллюстрировал проникновение фантастического в жизнь. В позднесоветские годы писатель участвовал в автобусной экскурсии по ФРГ и ненадолго отклонился от общей группы, решив пренебречь музеем Карла Маркса. Когда же пришла пора возвращаться, и он шёл по автобусу на своё место,  его попутчики ­– взрослые респектабельные люди, ­– в буквальном смысле пинали Булычёва ногами. Так сильна была неприязнь к факту нарушения порядка. Да, они тоже были людьми русской культуры, в которой, казалось бы, так сильна тема нескончаемого простора, воли и бегства.

Иллюстрация: Дмитрий Белюкин

«А чему радоваться?» – выразительный, очень характерный вопрос. Редко звучащий вслух, растворённый в умах, он символизирует особое мировоззрение, согласно которому, счастье есть передышка от проблем, так же как здоровье – перерыв от болезней. Но сложности неизбывны, поэтому человек обречён на их непрерывное преодоление. Всякое иное усилие чревато потерей равновесия, что с позиций земли – немыслимо. Это удел маргиналов и трикстеров. Для рядового сизифа выбросить булыжник труда равнозначно выбрасыванию самого себя в бесконечную пустоту. Поэтому не важно, какой возникает вопрос, материальный или духовный ­– следует быть последовательным и кропотливым: высаживать семена, поливать поле, пропалывать сорняки – и тогда, если никто не сглазит, – ожидать урожай. Такова логика инертного порядка, стабильности и цепляния. Качеств, привносимых в психическое измерение космическим элементом terra. Это сама мать сыра земля – питающее, уравновешивающее и погребающее начало.

Пользуясь формулой Андрея Платонова, «Земля не только круглая равнина, но и душевная безотрадность». Продолжая Головиным ­­– духи земли делают восприятие мира вялым и монотонным. Под их влиянием решительно невозможно допустить, что счастье может быть не только суммой причин, но и случайным даром, кривой жемчужиной, найденной в песке.

Запутанные, уходящие в недра корни сердец постоянно заряжают кровь растительной плотностью и неподвижностью. Если пустить алхимию элементов на самотёк, внутри возникает переизбыток земли; травяное бытие наползает на человеческое, остужая внутренний жар и скрывая сияние вершин. Лицо человека покрывается непробиваемой коркой, речь превращается в шелест, а сам он так крепко врастает в социальную почву, что становится от неё неотделим. А важнее всего, что отступая под давлением снизу, стихии воздуха и огня забирают с собой интуицию и блаженство, оставляя человеку-колоску один только хмурый равнинный покой.

Читайте также:
Спроси у Сартра
Спроси у Сартра
Безалкогольный дневник
Безалкогольный дневник
Искусство как декаданс-менеджмент
Искусство как декаданс-менеджмент