Библиотека
Займет времени ≈ 14 мин.


Февраль 21, 2015 год
Иллюстрация: Саяпина Юлия
Артикуляция безумия
Артикуляция безумия

От психоневрологического интерната до психиатрической больницы. В декабре минувшего года корреспондент "Дистопии" прошел по клиникам Санкт-Петербурга свою безумную Одиссею, итог которой представляем вашему вниманию: диалоги с пациентами лечебниц, фрагменты их письма, сопроводительные комментарии и не только.

* * *

Случайный визит в дом умалишенных показывает,
что вера ничего не доказывает.

Генрих Гейне

Когда стоишь спиной к клиническому безумцу, ощущаешь едва различимую неловкость, сродни пристыженной боязливости. Это чувство – итог многовековой истории изоляции и вымораживающей рациональности того, что принято обозначать актом гуманизма. Но не безумны ли те, кто так эгоистично трактует человечность? Достаточно одного фатального обобщения: «искаженное мировосприятие». Известный ярлык, вместивший в себя бесконечные ряды крайностей, пусть даже диаметрально противоположных. Но человечность масс неумолима, и вот за спиной уже не частный случай, а целый блок психиатрической больницы. В голове калейдоскоп сомнений, а нужны предварительные итоги.

Во-первых, в большинстве случаев сумасшедший лишен той степени обаяния, которой обладает его медиа-инкарнация. Душевнобольной не симпатичен. Он в известной мере безобразен. С другой стороны, он свободен от бремени креста из мусора и желчи, который самозабвенно несут на себе марафонцы общественного кросса, где приз – власть различного калибра.

Во-вторых, сумасшествие неотделимо от художника-открывателя. Все новаторы от мира искусства были безумны в той или иной степени. Единичные случаи сомнения легко разобьются о логос шизофреника, творчество Ван Гога и Акутагавы Рюноскэ.

Из полусотни интервьюируемых мы выбрали пятерых. Тех, о ком писал Мишель Фуко в «Истории безумия в классическую эпоху»; тех, кто представляет собой зеркальное отражение структурированных областей разумного. Каждый приведенный фрагмент интервью – своего рода комментарий к одному из его тезисов: чтобы оставаться свободным, рок безумия необходимо нести «в себе». Но не будем скатываться в популярную философию с оглядкой на психиатрию. Мы иллюстрируем, а не просвещаем.

По крайней мере, у четырех избранных нами героев почти отсутствуют в речи алогизмы и прочая атрибутика, характерная для речи душевнобольных. Достаточно сообщить, что едва ли не у каждого второго собеседника они доминировали над прямотой и ясностью, но и с ними формат общения помог их минимизировать. Он заключался в том, что от вопроса до ответа длилась пауза как минимум в десять секунд на обдумывание. Это особенно действенно в диалоге с шизофреником, чья мысль конструируется не вполне линейно. Также ниже представлены фрагменты письма участников и комментарии практикующего психиатра А. А. Измалкова.

 

ПАЦИЕНТ Л.

Наивно смешивать понятия тюрьмы и клиники. Лечение вытеснило заключение из графы «цель» еще в конце эпохи Просвещения. Поэтому, если тюрьме свойственна статика ожидания, в клинике воля  пульсирует действием. Разыгрывается сложная партия между медициной и рассудком, исход которой определяет сублимация пациента (для которой клиника – идеальная среда обитания). Л. – единственный наш собеседник, разглядевший на шахматной доске победную стратегию.

Спившийся бездомный кандидат филологических наук – это клише. А если у бывшего университетского завсегдатая параноидальная шизофрения (паранойяльный синдром), отягощенная периодически проявляющимися маниями – это Л. По его словам, жена воплотила в жизнь едва ли не пинчоновский сюжет, чтобы разлучить с ребенком и беспрепятственно зажить с новым мужем.

МИКАЭЛЬ: Полагаю, вы будете это отрицать, но по карте у вас наблюдается склонность к садизму. Могли бы вы как-то объяснить эту графу?

Л.: А вот и не буду отрицать. Объяснять… когда треть жизни идешь с болью плечом к плечу, волей-неволей вникаешь в ее механизм. Понимаешь, как она работает. И только дурак не находит применения знаниям на практике. Боль – важный инструмент влияния, но как это подает мой врач – просто способ жены огородить меня от ребенка. Садист и сволочь, мол. Вот и все.

МИКАЭЛЬ: Где была отправная точка в истории, которая привела вас сюда?

Л.: Мне на юбилей коллеги торжественно вручили начатую бутылку водки. Я, конечно, возмутился, но они и бровью не повели. Теперь уж ясно, что это был розыгрыш. Жалко, что мысль эта пришла ко мне здесь от скуки, а не снаружи от ума.

МИКАЭЛЬ: Как еще боретесь со скукой?

Л.: Путешествую в мечтах. А кто этим не балуется? Но здесь и грезить-то нужно постараться. Утром, например, проснулся от шума – санитарка отчитывала моего соседа. Он громко оправдывался, мол, понимаете, насрав под лестницей, я всего-то сигнализировал доктору об обострении своей душевной боли. И я не шучу.

МИКАЭЛЬ: Верю. Вы пока первый, с кем можно вести полноценный диалог.

Л.: О, нет! Здесь полно вменяемых (Тут берет паузу и вскидывает брови.)персонажей. Это те люди, которые поставили перед собой беспрецедентные цели. Их переживания тоже необычайны, поэтому им так сложно сочувствовать и так легко окрестить их  умалишенными.

МИКАЭЛЬ: По-вашему, эти немногие здоровы?

Л.: Всем им нужно немного измениться, чтобы сорвать с себя коллективный ярлык.

МИКАЭЛЬ: А вам? Хотите что-нибудь изменить в себе?

Л.: Язык. Ну, как изменить… Я бы его вырвал. Рот зашил. И все это без резких движений, а то мало ли. Решат еще, что я псих.

МИКАЭЛЬ: Есть одна избитая пословица на такой случай.

Л.: Все мои слова здесь обернулись против меня. Да, это нужно исправить.

МИКАЭЛЬ: Что, по-вашему, происходит сейчас в стране?

Л.: Театральная постановка по тексту… моей истории болезни. И в стране, и в мире.

МИКАЭЛЬ: С каких пор?

Л.: С начала времен, разумеется. (Смеется.)

Письмо Л.

Видимо, чтобы сохранить себе язык, свою тетрадь Л. ведет на латыни вперемешку с Морзе:
*—    —* *- ***    -** -* *-*-    — *-* * — -**- *-*-    *—* *- *-** *- — *- ******    ——
*—    *—* — *-** -* — —* -**-    ** *-* ** -* *- ******    —- -*- *- **-* ******    ** *-* ** *** -*- ** ******
Hot nocte amoris.

Комментарий психиатра

Шизофрения – спутник юности.  Не так часто наблюдаю пациентов с этим диагнозом старше тридцати. Тяжело назвать это «безумием», верно? Л. – манипулятор: образованный садист с хорошей интуицией. Бредовый синдром в легкой форме не обязательно наблюдать стационарно, но в его случае – это мера предосторожности. Своими ужимками он вуалирует готовность сорваться в любой момент. Редко это агрессия. Чаще – страх, навязчивые состояния вообще. Поэтому я исключаю слово «безумие» из своего словаря. Помешательство — не помрачнение рассудка, а, скажем, перекраска его в цвет, отличный от общепринятого.

 

ПАЦИЕНТ И.

Полинаркоман – это такой большой человек, которого съедают маленькие слабости. Употребление смеси двух и более наркотических веществ само по себе не является болезнью, но помещает отчаянного экспериментатора в такую зону астрала, из которой очень тяжело вернуться. Молодой энтузиаст И. застрял там надолго. «Юноша бледный со взором горящим» не от рожденья, а по воле случая.

МИКАЭЛЬ: С чего же все началось?

И.: С большого взрыва Божьей петарды. После появился человек, я. Было утро, прозвенел будильник, человек встал. «Пора идти в университеты» — думаю. Идти… (Демонстративно закатывает глаза.)  Нелеп идущий человек. Нелепее его тот, кто идет и не подозревает о том, насколько он нелеп. Обернутые полиэстером, джинсой, шелком или, скажем, парусиной, ножки болтаются взад-вперед, опираясь о чей-то горизонт. Неестественное это дело – ходьба. Зачем мне идти в университеты, подумал я. Человек по природе своей инертен. Ему положено быть обездвиженным. Он в статике прекрасен.

МИКАЭЛЬ: То есть, вы считаете, что в вашем пребывании здесь наркотические вещества сыграли незначительную роль?

И.: Вовсе никакой. Дело в том, что быть счастливым уже преступно. Только я преодолел пелену страха, тоски и недовольства, как оказался здесь. Не так важно, что тебя осчастливило. Например, яркое любовное переживание по всем статьям опаснее любой веселящей фармацевтики. Так много здесь обыкновенных жертв Амура.

МИКАЭЛЬ: Поэтично звучит.

И.: Талант поэта весь в подражании безумству. Гинзберг и Бродский, например, поддерживали имидж полоумных гениев. Только им не приходилось жить с этим перманентно. Достаточно играть на публику, чтобы лучше продаваться и не помереть с голодухи.

МИКАЭЛЬ: А вы пишете? Вообще, как коротаете деньки?

И.: Пишу, но не стихи. Мертвая форма. Тех, кто ею еще записывает свои мысли, нужно разместить здесь же. Выделить поэтам-современникам специальное отделение и лечить лоботомией. Что до досуга, то нет ничего занимательнее углов. Могу смотреть на них часами. Три плоскости сходятся в одной точке невероятно гармонично. Сочетание штукатурки и побелки само по себе достойно внимания, но углы – это нечто волшебное.

МИКАЭЛЬ: Мы живем в удивительном мире.

И.: Удивительном и шарообразном. Не в смысле планеты, а мира вообще. Ведь все крупные космические тела круглые, разве нет? Звезды и галактики – это намек, что у краев вселенной нет острых углов. А жаль…

Письмо И.

И. любезно предоставил нам свою творческую сокровищницу – тетрадь, исписанную микропрозой, где покоился этот замечательный ее образчик:

Случай парадоксальный, беспрецедентный. Гильотина народа отрубает голову королю! Не успевает она упасть в корзину, как судья запрыгивает на лобное место и объявляет: «Король мертв!»…

В народе тут же идет спор. А король ли умер? Нет у люда такой власти – королей линчевать. И, пусть даже и король, умер ли он до объявления судьи? Ведь не может дух покинуть тело так скоро.  Тот понял, что дело не ладно. Спрыгнул и скрылся прочь. А народ гудит. Народ полемизирует. Народ верит, что в споре рождается истина. Неглупый народ. Что ни голова  — то знать. Мне их галдеж — отрада. И спорят дураки. Я занят делом поважнее. Я этот спор определил. То ремесло не из простых – им тему задавать, а не участвовать в молве. Столпились пустозвоны, но не я. Голова еще живого короля.

Комментарий психиатра

К сожалению, мы не имеем права насильно удерживать подобных клиентов. Сейчас у него наблюдается патологическая интоксикация, сопровождаемая наркотическим бредом со всеми его условно положительными и отрицательными моментами. В его случае она поддается лечению. Он реабилитируется, и мы обязуемся его выписать, но пока еще он муза всего отделения, безусловно.

 

ПАЦИЕНТКИ С. И С2.

Взаимодействие двух очаровательных созданий с одинаковым диагнозом – биполярным аффективным расстройством, в широких кругах известным как психоз.

У С. депрессивная фаза. Она женщина-сноб – эдакая интеллектуалка до мозга костей. Во время разговора она беспрерывно водила указательным пальцем от плеча к локтю.

У С2. маниакальная фаза. Девушка с симпатичным лицом и гипнотизирующей жестикуляцией рук оказалась здесь после неудачной попытки суицида. Психиатр наложил на эту тему табу.

МИКАЭЛЬ: Мы с коллегами уже перестали понимать, собственно, кто такие безумцы. Кто-нибудь из вас объяснит?

С2.: (С восторгом первопроходца.) Жертвы аномалии рассудка.

С.: Аномалия рассудка – это да, но они не ее жертвы. Они жертвы лицемеров, у которых этой аномалии нет.

МИКАЭЛЬ: О больных тут  только в третьем лице, я заметил.

С2.: Люди считают, что душевнобольной и дурак – синонимы. Кто хочет, чтобы о нем так думали?

С.: Нет. По-настоящему больной на голову человек просто не признает за собой недуг. В этом все дело.

МИКАЭЛЬ: Как вы здесь оказались? (Обращаюсь к С2.)

С2.: По воле матери. Она жуткий тиран. Пока не втиснула меня сюда, водила по батюшкам бесов изгонять. Святая водица, молитвы и все такое прочее. Исконно русский экзорцизм. (Смеется.)  Теперь является мне во снах с рогами и мужскими половыми органами, чтобы изнасиловать и убить под бой курантов. Символично, да?

С.: Если сболтнешь такое на терапии, старость встретишь в этих же стенах.

МИКАЭЛЬ: (К С2.) В соннике Фрейда найдется этому трактовка, уверен. Вы его читали?

С2.: Да, но без восторга. Несовершенство фрейдизма очевидно, когда начинаешь подсчитывать детишек его отца-основателя. Фрейдо-марксизм этот минус упразднил, видимо. (Смеется.) Если верить старику, регулярная мастурбация решит мою проблему.

МИКАЭЛЬ: Можете так спокойно об этом говорить?

С2.: Я сузила круг интимных тем. Все озвученные мысли о мастурбации только кажутся острее бритвы, но это же элементарная физиология.  Такая область сексуальности, которая и в самом деле невинна.

МИКАЭЛЬ: И незаразна.

С2.: (Смеется.) Да, но я не стану о ней говорить с детьми и стариками, разумеется.

МИКАЭЛЬ: К слову, вините мать за консерватизм?

С2.: О, нет! Она неглупая и начитанная дамочка. Тут и кроется камень преткновения. Думаю, она растила меня героиней романов Джейн Остин, а не Вирджинии Вульф, как вышло.

МИКАЭЛЬ: А вы почему здесь? (Обращаюсь к С.)

С.: Сама пришла, когда стало худо. Наблюдалась у невролога после осложнений во время беременности. У меня все не так запущенно.

МИКАЭЛЬ: Живете здесь в достатке?

С.: Все необходимое мне приносит сестра.

С2.: А мне не хватает света. Хочу посидеть на набережной вечером. Оттуда хорошо видно заход солнца. Закат – это ведь спина рассвета.

МИКАЭЛЬ: А вы? (Обращаюсь к С., которая от слов оппонентки вся съежилась.) Не воспринимаете красоту природы?

С.: Глупости все это. В моем возрасте рассветы много больше значат. И не вид, а сам факт их свершения.

МИКАЭЛЬ: Что вас так коробит?

С.: (После продолжительного молчания.) Вот, например, повести Артура Конана Дойля про Шерлока Холмса. Повествование там часто ведет Ватсон. Это означает неполноту в описании, верно?

МИКАЭЛЬ: Субъективность, да.

С.: Я прочитала так много вещей про них, а потом подумала: вдруг Шерлок Холмс ошибся? Вдруг когда-то он обрек на страдания или смерть невинного человека? Такое ведь может быть, раз повествование ведет не какое-нибудь всевидящее око, а пристрастный друг. Автор, может, об этом и не знал. Читатели – тем паче. Его героя подвел ум. Пропал в моих глазах идеальный детектив, и гармония мира канула с ним же.

Письмо С.

Непробиваемой, казалось, женщине оказались не чужды радости лирики:

И тусклый комнатный покой
В себе несет
Вражда с собой.

Письмо С2.

В рамках реабилитационного курса был показан документальный фильм о перевале Дятлова. С2. отреагировала на него занимательной рефлексией:

Найти на склоне тело – обычное дело. Но она была прекрасна. Обнаженная и окоченевшая. Ну а мы кто?

Мой спутник ежечасно повторяет, что левую ногу ему жмет. На нем сапоги разного размера, но одинаковой модели. Он все напоминает мне о своей напасти. Или это эхо?

Каблуком он гладит ее зубы. В этот момент буря утихает, чтобы не мешать их близости. Мне кажется, что губы вот-вот расколются. Мои?

Неуместно это, но я вспоминаю сад. Вспоминаю георгины. Лилии, но не розы. Вслух?

Тонкая талия и темный пух на лобке, белый иней на нем. Думаю, что соски на ее полной груди не всегда были размером с изюм и не были синими. Это от холода?

Тепло течет по животу вниз. У него, я уверен, тоже. Но мы ведь не такие. Правда?

Нужно подняться выше, взять левее. Там деревня. Мы выдвигаемся. Оставляем ее. Как давно это было?

(Перечеркнуто.) В поиске ответов, я нарисовал на снеге золотую рыбку. Чем?

Комментарий психиатра

Что касается психоза, то среди местных санитаров повелось выражение: преет яблочко. Это значит, что пациент внушаем и скоро пойдет на поправку. Происходит это, когда пациент отказывается употреблять пищу, переданную ему извне. Она портится прямо у него в тумбочке, появляется характерный запах. Чаще всего это фрукты – яблоки. На реабилитации всем пациентам напоминают, что кушать лучше местную пищу. Яблоко же внешнее по отношению к клинике. Если возможно внушить пациенту эту несложную систему, то дальше мы будем работать в этом направлении. Я это к чему: эта дама, что постарше, уже давно нос воротит от продуктов, которые передает ей сестра.

 

Пациент А.

В приложении к Большой Медицинской Энциклопедии шестьдесят второго года содержались небезызвестные записи речи различных душевнобольных. Особенно выделялся пациент, страдавший шизофазией. Монолог его начат был такими словами: «Родился на улице Герцена. В гастрономе № 22. Известный экономист. По призванию своему библиотекарь. В народе — колхозник. В магазине — продавец».

И есть только один человек, что даст фору в сто очков этому анонимному певцу лаконичности – пациент А.

МИКАЭЛЬ: Как вы здесь оказались?

А.: Закрыли санитары на добром слове. Люди строгие они, серьезные. Сразу видно, что мать свою чтят, отца, землю родную, этнос. Этно-онанисты, что называется. Мне с ними полемику вести не пристало. Пристало – встало – стало. Стало быть небытие. Нет небытия, стало быть!

МИКАЭЛЬ: А ведь логично.

А.: Научно обоснованно, значит. Провели, значит, связь причинно-следственную, а трубы не провели. Так все лето и ходил к колонке с ведрами. Воду таскал. Человек-то из воды и состоит на сколько-то там процентов. Значит, выпил стакан – человека в тебе приумножилось, а опорожнился – поубавилось. А в туалете не запрешься. Нет защелки, одни петли. Но я не из таких, кто чуть что – сразу петля. Дух нужно иметь крепкий. Преодолевать беду. Дошел до черты – вслушайся. На старт, внимание, марш! И беги себе к финишу, олимпийский чемпион. Здоровья тебе крепкого. Тебе, тебе. (Треплет меня по плечу.)

МИКАЭЛЬ: Я понял. Спасибо.

А.: Да чего уж размениваться? Хоть чекушку ставь, икры тарелку, мать честная! Маменька моя. Души необъятной женщина. Мужчина тоже неплохой. Вкрадчивый и чуткий. Музыкант. На синюю не падок. Девицы толпятся, пройти не дают. А душно в давке, давление хреначит – дай божа. Так и копыта нарезать – дело нехитрое. Простецкое. Как формула Байеса. Ох, низкая априорная вероятность гипотезы А! (Манит меня пальцем, сам наклоняется и шепчет на ухо.) Поясница ноет третий час. Без пятнадцати минут пополудни.

МИКАЭЛЬ: А вас не лечат?

А.: Заговаривают, что не болит. А что болит – жмут, пинают. Хулиганье вшивое. Руку никто не подаст. Огонька не предложит.  Перевелись Прометеи. Расплодились падлы. Демографический кризис преодолеем. И то хорошо.

МИКАЭЛЬ: Замечательно. Навещает вас кто-нибудь?

А.: А то! Зять вот приходил на той неделе. Сидим, поддавши – любо. Тут ветер взвыл: атас, ребята! Все в кусты – я в дюбель. Но это ж нацики! Им все одно! Свистят бомбы мелодию Вивальди. Все легли от дроби барабанной, где Малые Конюшни. Все! Сердцу больно.

Письмо А.

Шизографическая интерпретация лекции о теории относительности, прочитанной в ходе реабилитационного курса:

Пью я освященный кагор, заедая неосвященной сельдью. Есть предел тяготения мне, что ненаучно, но красиво. Уравнения элементарны в механике пистона, где положено в картонную коробку озарение.
ЭЙНШТЕЙН МЕРЗАВЕЦ, если загадывать наперед. Заходит и вещает на превосходном французском. Говорю: я ничего не понял, языка не знаю, но сказано красиво. Безотносительно.

Комментарий психиатра

Это престранный, но не безнадежный случай шизофазии. Удивительно в нем нечастое сочетание нарушений как в устной, так и в письменной речи. А луч надежды заключается в том, что нарушения эти слабовыраженны. Если вслушаться, то можно заметить отсутствие несвязных ответвлений. Он старательно цепляется за ранее произнесенные слова и худо-бедно выстраивает логическую цепочку. Что касается конспектов – полагаю, он просто не успевает записывать. В письме шизофреников градус бреда значительно меньше, как правило.

 * * *

Странный человек бродит по тонкому льду понимания. Если провалится — его унесет течением Хвори в залив Клиники. Толпа на берегу никогда не отличит болезнь от врожденной эксцентрики. Она пуглива. Ведь, с точки зрения пресловутого гуманизма, клиническое безумие – атомная бомба. Механизм оной так же известен, что нисколько не умаляет животрепещущего ужаса, когда наблюдаешь ее в действии.