Колонка
Займет времени ≈ 10 мин.


Декабрь 21, 2016 год
Иллюстрация: Каф
Алко-триптих
Алко-триптих

Как редакция «Дистопии» искала Бога на дне стакана

Это все о человеческом коварстве. А началось с того, что психиатр строго-настрого запретил мне употреблять алкоголь во время медикаментозного курса. Зачем запрещал — неясно, ведь я же сумасшедший, а значит – обязательно сделаю все наоборот. Затем, помню, с каждой заглоченной пилюлей человеческое во мне сходило на нет, а тут еще кризис веры пристиг. Чрезвычайный эпизод случился в жизни, и не перескажешь. Я пожаловался Кафу, а он выслал мне денег на скоростной поезд до Москвы. Приезжай, пишет, я знаю, где твой Бог – осел в одном из столичных баров и ждет тебя, неприкаянного.

Жилистый, истатуированный, хмурый, с бородой а-ля Том Харди и изрядными бровями, Никита Каф – женатик и неисправимый домосед. Почему он избрал для меня такой разгульно-тернистый путь к вере – тайна-минутка. Писал, мол, чтобы обкатать «барный режим», но загулы эти, как следует из вышеозначенного, совершенно не в его характере. Тогда я решил, что он латентный алкоголик или вполне открытый мазохист, и в принципе плевать – он платит, а я паразит по натуре, так что все пучком.

Мы встретились впервые. Я заготовил шутку с рукопожатием, чтобы произвести впечатление, но забыл ее разыграть. В такси Никита нехотя показывает мне портрет Кафки выше запястья и божий перст над кадыком, а капитан тем временем выруливает на Пятницкую улицу, где стоит «Джон Донн» – первый пункт нашей программы.


«ДЖОН ДОНН»


15:58

Я: А это что за дозиметр?

КАФ: Диктофон.

Я: Так, диктофон, фотоаппарат, а еще ты знаешь, что мне категорически нельзя спиртное. Что за мутки?

КАФ: Ты напишешь репортаж для «Дистопии». Или думал, все так просто?

Я: Да! Действительно. Я был о тебе лучшего мнения. А ничего, что я болен?

КАФ: Воспалением эго? Его-то мы сейчас и пролечим. Есть на чем писать?

Я: Нет. Я как-то не планировал.

КАФ: Ничего. С наступающим.


Он достает из-за пазухи записную книжку и черную шариковую ручку.

КАФ: Пиши.

Я: А если откажусь?

16:09

И вот я пишу. Предысторию вы уже знаете – с нее я начал. Теперь докладываю обстановку.

Человекообразный Джон Донн – четырехсотлетний английский поэт, проповедник и метафизик, несколько стихов которого перевел на русский Иосиф Бродский (ищите «Прощание, запрещающее грусть»).

Локальный «Джон Донн» – паб в темных оттенках солода, от поэта унаследовавший национальный колорит и имя. Во всем прочем пивная рассчитана на футбольных фанатов; инвентарь соответствующий – на стенах фотографии со знаковых матчей, расписание будущих и символики популярных клубов. Вход торчит в проулке бежевым выступом. На скромном первом этаже нас встретила одинокая барная стойка и приметная лестница, а вот второй оказался значительно шире. Сели в углу. Разделись в неспешном темпе «Streets of Love» Роллингов. Официантка – между прочим, симпатичная брюнетка – принесла меню. Итак, мы здесь. Потягиваем крафтовый сидр (взяли наугад, и сразу вещь что надо). Подо мной шаткий стул, пикантно раскачивающий задницу; надо мной белый потолок с доминирующим бордовым узором, а напротив меня Никита Каф. Под своим «Рибоком» он весь расписной, а значит – имеет нечто общее с узорчатым потолком. Возможно, чертежи. Сейчас он щелкает все подряд.

Я: Твой аппарат?

КАФ: Алехина. 

Я: Давай я тебя сниму.

КАФ: Я сам.

Если хотите знать, как выглядит Мефистофель в XXI веке, пожалуйста:


16:16

Я: Там в туалете стены оклеены газеткой Sun за 2014 год.

КАФ: Там ей и место.

Я: Не сфотографируешь?

КАФ: Потом.

Замечаю под самым потолком занятные гравюры из коллекции некоего мистера Панча. Иллюстрации выбиваются из тематического ряда.  

Я: Слушай, а какая тема-то у репортажа? Алко-трип? Будем сервис оценивать или что?

КАФ: Нет. Будем искать сакральные смыслы.

Я: Где? На дне рюмки?

КАФ: Это вопрос?

Я: Ясно. Не уверен я, конечно, в целесообразности таких духовных практик.

КАФ: Мы только начали, а у меня уже такое впечатление, что я свою бабушку вывел покутить. Пиши и все. Только метафорами особо не в**бывайся.

Я: Так точно, шеф.

Таким образом мы, два антонима священнику-иезуиту, оказываемся в эпицентре паломничества по несвятым местам третьего Рима. Ужремся и да уверуем. А что касается текста – он должен быть традиционным, как миссионерская поза, и, по возможности, писаться в ней же.


16:28

Отведенный нам век – фитиль. Спиртное горит и жжет его с двух концов – прошлое вдруг вылетает из головы, а будущее попросту убывает. Но зачем пить – так вопрос не стоит. Это у всех по-разному бывает.

Иногда человек пропащ – это когда не клеится время с местом, или угодил он в злодейский капкан – и пьет, чтоб притвориться, якобы проблемы эти не так страшны, как похмелье, которое ему обеспечено.

Иногда празднует, но даты самой по себе для счастья ему недостаточно, и он пьет, чтоб лицом быть под стать календарному числу.

Иногда ослаб, едва не заглох на полпути, а водка ему, что горючее – крутит поршни.

Если выбирать между этими тремя предлогами, сегодня я держусь второго. На праздниках заливаются, пока не уверуют в почасовое счастье, а я буду пить, пока не уверую в Бога. Общеизвестно следующее: чтобы допиться до нимба над головой, спиртного нужно много, очень много, страшно много, невообразимо много и еще чуть-чуть.  

Кроме нас в пабе два человека, не считая персонала. Записывать не за кем. Дозаправляюсь пинтой пива, наблюдая сцену в окне соседнего дома: женщина помоложе охаживает женщину потучнее в захламленной комнате с будто бы голыми стенами, одну из которых занимает метровая фоторепродукция. Обожаю бытовое порно. В эту секунду мой затылок выражает страсть. Никита ловит момент.

 

КАФ: Мне бы перекусить.

Я: Закажи корейку-гриль с овощами.  

КАФ: Нет, поем на второй точке.

Я: А сколько их всего по плану?

КАФ: Девять.

Я: (поперхнулся) А мы успеем?

КАФ: Успеем. Собирайся.

На выходе ищу в бармене сходство с Хароном кисти Гюстава Доре. Как это было хитро с его стороны: собрать из распиленной лодки барную стойку.

16:41

Перед тем как сесть в убер, мы берем в продуктовом дешевую бутылку сухого «Тини Россо» на случай, если куда не успеем. Следующий бар на Лубянке.

Я: (судорожно роюсь в рюкзаке) Кажется, я забыл дома Спазган!

КАФ: Голова болит?

Я: Постоянно, а от переутомления с дороги – еще пуще. Помираю.  

КАФ: Расслабься. По пути поищем аптеку. 


Стемнело. Когда мы проезжаем Кремль, боль становится невыносимой, а раздражение сменяется апатичной вялостью, и пока в уме я припоминаю мощнейшие анальгетики, отпускаемые без рецепта, глаза перебирают проносящиеся мимо кирпичи моей воплощенной, краснокаменной мигрени. Стена кончается, а дальше люди с автоматами, рестораны с фрустрирующими, откровенно идиотскими на мой вкус названиями, вроде «Страна, которой нет» и «Рыбы нет» (серьезно, ребята, наймите по команде маркетологов с адекватным креативным ресурсом) и анимированные окна лубянского ЦДМ.

У мигрени много лиц, но это – самое болезнетворное:


17:03

Водитель высаживает нас в пробке за две полосы от пешеходной зоны. Занимательная все-таки в центре Москвы инфраструктура: в одном небольшом доме может располагаться до полутора десятков кафе, а на три квартала подряд не приходится ни одного аптечного пункта. Это своего рода фильтр – больным, хромым, косым и грустным нет места среди прожигающих молодость и премиальные. Уж не знаю, что мы забыли в этом районе. Где нет фармацевтики, Бога нет и подавно.


«РАЗВЕДКА»


17:16

Уютно там, наверно:


Слева навалены мешки с песком, справа – лестница, два пролета вниз, гардероб и сурового вида гардеробщик в строгом костюме. Местечко одиозное, но таков замысел. Здесь, среди безмерного нагромождения атрибутики, так или иначе связанной с разведывательной деятельностью стран Советского Союза, обитает призрак недоверчивого коммунизма. Клиентуру он не пугает – народу полно. Все незанятые столики в поле зрения радируют табличками: «Резерв». В противоположном конце помещения длинный стол (или ряд столов) – у кого-то корпоратив.

В последний раз, когда я был в питейном заведении – то была провинциальная рюмочная, – на моих глазах сцепились двое забияк, и один в порыве откусил другому нос, после чего пустился в бега, не сподобившись даже сплюнуть выдающуюся часть профиля своего оппонента. Приехал наряд. Криминалисты на месте сняли с сопла надкушенного пострадавшего слепок прикуса изувера, затем все дружно пошли искать этого новоиспеченного каннибала по близпролегающим канавам.

Зрительно «Разведка» напоминает мне ту рюмочную. Думаю, зубастым контингентом, поскольку кутежом здесь и не пахнет – люди просто выпивают. Другое дело, что среди них можно обнаружить чиновников из небезызвестного здания неподалеку; при форме и без, громко представляющихся по должности с целью отстоять плато, уже зарезервированное кем-то потактичней. Нас с Кафом бойкий официант усадил за высокий столик для двоих у самой уборной.

Я: Пахнет же рыбкой соленой!

КАФ: Издеваешься?

На прилежащей стене – политическая карта мира в масштабе 1 к 20 000 000. Мне она кажется для такого соотношения слишком маленькой, но, скорее всего, дело не в ней, а в заразительно высокомерной московской нумерологии.


17:22

Никита взял завернутую в бумагу для выпечки чиабатту с курицей под соусом Терияки и пустой американо, а я – «Самоцветный тоник», поданный в не самом аутентичном для «розового» пойла граненом стакане и обошедшийся всего в рубль (акция по карте Рокетбанка). В меню глаз цепляется за ряд коктейлей, запатентованных Венедиктом Ерофеевым, а именно – «Поцелуй тети Клавы», «Сучий потрох» и «Слезу комсомолки». Рецепты не так радикальны, как исходники в поэме (нет в их составе, например, лака для ногтей, денатурата и парфюма – его дублируют ароматически эквивалентные настойки). Заказываю сверху «Слезу». Люблю запах лаванды. Не выпью, так посижу-понюхаю.  

17:28

На пьянке все в добровольном порядке немного отравлены, однако самоубийственный ритуал тем и пленителен, что губителен, не говоря про в лучшем смысле слова возмутительные свойства спирта. К шампанскому, бутылка которого стоит пятьсот евро, совсем не хочется прикладывать глагол «травиться», но таков уж механизм горючки. И да – всуе, распивая какой-нибудь Armand de Brignac, говорить этого не стоит, чтобы не прослыть занудой.


Мигрень не уходит, а с ней мне недостает сил идти к стойке и заводить светские беседы (этот диктофон еще – его никак не спрячешь), поэтому сижу и слушаю пьяную полифонию.

ТОЛСТЫЙ: Чтоб пить, на хлебах уже экономлю. Живу от рюмки к рюмке – веришь-нет? – а между ними тухну, аки мертвый.

ТОНКИЙ: Так это тебя от трупных газов так расперло?

СТАРЫЙ: Когда я был мальчишкой, люди умирали в достойном возрасте – с прямой спиной, при уме и крепкой памяти, а сегодня обленилась костлявая – все не приберет, откладывает. Ты скажи, на что я похож?

МОЛОДОЙ: На экспонат музея, дедушка. 

БОЛЕЗНЕННАЯ: Мне аж сплохело. И как ему довериться теперь? Отоларинголог, а в приемной иконка висит!

ШУМНЫЙ: Сидит над душой, сука, круглые сутки и Господом междометничает. «Господи-господи» через слово. Можно подумать, молится корова, б**дь, тупая!

СОЧУВСТВУЮЩИЙ: Вот даже и не знаю, что там в таких ситуациях говорится.

ОВДОВЕВШАЯ: А ничего не говорится. Молча пьется.

ОБДЕЛЕННЫЙ: Бар – как жизнь. Входишь, а все столики заняты.

СЛУЖИВЫЙ: Во! Попробуй еще раз. Если гости расхохочутся, организуем тебе сцену.

УЧЕНЫЙ: Да, я знаю, как это работает.

УМНЫЙ: Так расскажи.

ГЛУПЫЙ: Только попонятнее, как Докинз.

ЗОРКИЙ: О, гляди! Чуть не упал. Второй раз уже. Хорош ловкач!

БОГАТЫЙ: Ну, он официант. Куда ему падать?

Как в исповедальне. Не вмешиваюсь, но слышу вас и все вам прощаю. Аминь.

17:41

В сортире над головой жужжит рой камер. Шутка в стиле, но смешного мало. Человек я застенчивый, хоть и эксгибиционист, а потому давить желтую слезу прилюдно не могу и не умею. Особенности психологии.


17:44   

Мужчина по соседству закатывает сцену официанту, предложившему ему бесплатный напиток к заказу. Он-де закодирован. Его ранило это предложение. Я тем временем с пугающей легкостью представляю члена клуба анонимных алкоголиков, ведущего себя, как истеричная фемнацистка – до дрожи оскорбленного глупой шуткой про запой и демонстративно жгущего книги Чарльза Буковски на Манежке. Просто его время еще не пришло, и слава джину.

Я: Расплачивайся. У меня от местного разнообразия голова сейчас лопнет.     

17:50

Вот-вот заморосит снег. Безнадежно. В России такая метеорологическая обстановка, что, как ни пиши трактирную историю, выйдет непременно тоскливо и слякотно. Хорошо хоть стемнело. Тусклый пурпур пасмурной ночи здесь посветлее дня иного будет.


17:56

Не знаю, где в Москве Бог, но его поданные водят убер: наш шофер только что пришвартовался к обочине, чтобы угостить меня Темпалгином.  


«ЮНОСТЬ»


18:19

На входе девушка спрашивает, зарезервирован ли на нас столик, на что мы качаем головой, одной на двоих.

ДЕВУШКА: Ничего, я могу посадить вас за стойку.

И нас раздели, хотя не очень-то и хотелось.

18:24

Кое-как влезаем на седла. Мамзель по правую руку, предположительно хостес (профессиональная доилка-раскрепощалка, если по-русски), пытается нас раскусить, но сходу ломает зубы.

ХОСТЕС: Ой, а это что такое?

Я: Диктофон.

ХОСТЕС: Что это?

КАФ: Диктофон.

Я: Работка.

КАФ: Память плохая.

Я: А я еще и с глушиной.

КАФ: Может, серные пробки?

Я: Может и пробки.

Она медленно, точно сапер, отворачивается и сдает мундир. Зудит, однако, вероятность того, что это всего лишь посетительница, перед которой мы выставили себя распоследними мудаками.


18:33

Известно по школьной программе: чтобы в Петербурге наверняка обрести веру, хорошо бы убить пожилую женщину, ее внезапно нагрянувшую родственницу, а потом программно терзаться ночами и дружить с проституткой. Ритуал многосложный, и кроме того – противозаконный. Каф предложил мне альтернативу; да, нездоровую, но именно поэтому я не усмотрел подвоха.

КАФ: Чего остановился?

Я бы понаписал о замшелых, прокуренных притонах, в которых рюмки липнут к грязным стойкам, но тут – сплошная лирика, слишком стерильно для прозы. Прямо-таки не знаю, как соскоблить весь этот глянец. «Юность» – это не бар, а этакое спиртосодержащее кафе в Последнем переулке. Полуподвал, филология стен в неоне, плитка на полу и на стойке. Есть еще второй этаж, но там нет мест. В метре от нас сидит литературный критик Николай Александров. Большой человек.

КАФ: Возьми импровизированное интервью.

Я: Не, я не готов. Хватит нам и небольшого камео.

Голова уже не болит, замечаю и глотаю шот «Чики-пуки» – лимончелло под чем-то убийственно сладким.


18:55

Я: Ты чего такой угашенный?

КАФ: Нужен повод?

Я: Да, и есть такой вариант: ты берешь мне тоник, а я пишу тебя загадочным.

КАФ: Зачем? Если напишешь лишнего, я просто купирую текст.

Я: Окей, но ты ведь                                                                                                                .

КАФ: Вызов принят.

Я: Да ладно! Было б что сенсационное, а это так…

КАФ: Заказывай свой тоник.

Я: (к бармену) Тоник Юс, пожалуйста.

БАРМЕН: Какой? Базилик, смородина, грейпфрут?

Я: А вы какой посоветуете?

БАРМЕН: Смородиновый, я думаю.

Я: Давайте.

Тут же на стойке возникает стакан, полный кубиков льда, и трехсотграммовая стеклянная бутылочка с лиловым содержимым.

Я: Даже так!

БАРМЕН: Коктейль в стекле. Тема.

Я: И вы все так храните?

БАРМЕН: Все не получится. Некоторые вещи быстро портятся.

19:03

Только Никита отходит в уборную, меня пытается разговорить тучный, краснощекий, с каймою седой гривы дядек.

СТИХОТВОРЕЦ: Пьешь?

Я: Пью.

СТИХОТВОРЕЦ: А что так мало?

Я: Жить хочу.

СТИХОТВОРЕЦ: Тогда зачем пьешь?

Предчувствуя нотации и испанский стыд, уступаю реплику.

СТИХОТВОРЕЦ: Определись уже, несчастный, чего боишься — жизни или смерти — и беги в противоположную сторону.

Я: А если я боюсь всего понемногу?

СТИХОТВОРЕЦ: Тогда тебя не спасти.

Я: А как же клиническая психиатрия?

СТИХОТВОРЕЦ: А никак. Это для мнительных, как даосизм.

Я: Жалко, если так. Я ведь верил в клинику. Ты кем будешь?

СТИХОТВОРЕЦ: Стихотворцем Захаровым.

Я: А я журналистом с неблагозвучной нордической фамилией. Очень приятно. Пишешь о чем?

СТИХОТВОРЕЦ: Обо всем, что светит.

Я: Ну и, конечно, о любви.

СТИХОТВОРЕЦ: Конечно!

Я: Что ты о ней скажешь?

СТИХОТВОРЕЦ: Я стихотворец прогрессивный. У меня любовь — всего лишь период отношений, когда вовлеченные в них лица занимаются сексом каждый день. А ты что думаешь, журналист?

Я: Это важно — соприкасаться гениталиями с кем бы то ни было.

СТИХОТВОРЕЦ: Ты тут по делам?

Я: Ищу.

СТИХОТВОРЕЦ: Кого?

Я: Бога ищу.

СТИХОТВОРЕЦ: Лови на опарыша.

Я: Чего? Где?

СТИХОТВОРЕЦ: (сует мне под нос неопрокинутую рюмку) Здесь. Видишь?

Я: Да. Но у него трезубец в руках.

СТИХОТВОРЕЦ: Думаешь, черт?

Я: Нет, но и не отец Христа.

СТИХОТВОРЕЦ: Должно быть, Сорокаградусный Нептун.

Пальцем я черчу пентаграмму на ножке стула – маякую застрявшему в клозете Никите, что надо убираться отсюда, пока репортаж не переквалифицировался в криминальную хронику или – того лучше, – гомоэротическую беллетристику. 

19:10

Деньги прячу ближе к сердцу, как Митя Карамазов:


Я всего-то понадеялся найти свою религию до закрытия баров. Макгаффин этого вечера, она всегда на паб впереди. Я сдаюсь. Откупориваю ключом припасенное красненькое, и мы идем куда угодно, но не на четвертый круг. Хватит. Искомое, как говорится, любит троицу, и поэтому этот переулок – Последний во всех смыслах. 

Пьяный вдрызг, я бы мог стилизовать текст под свое состояние, но не хочу его опошлять. Спустя сто грамм письмо даром сведет судорогой, а еще через триста – саму пишущую руку. На диктофоне уже порядком вещей, которые будет стыдно выслушивать поутру. Это только кажется, будто выпитое учит твой рассудок сальсе; на самом деле оно всего-то сбавляет темп, и ты лучшие видишь движения. Поначалу.

19:20

Встречная пьянь вежливо спрашивает сигарету, а я так размяк, что забыл слова отказа.

Сотворение Адама: 


Я: А мелочишки не спросишь? Ужрался уже что ли?

ПОПРОШАЙКА: Не! Это на днях взял в этом самом… в «Дикси» взял со скидкой пять литров крепленого – по сорок рублей за бутылку, понял? – всосал залпом, и досель шатает. А вообще, конечно, алкашка – чмо! (смеется) Во градусах ведь ничего святого нет.

Таков он – взгляните, – выкупленный за сигарету, сакральный смысл. Лаконичен и непротиворечив.


А дальше шум ветра, машин, светофоров, ТЦ, иногда – обрывки слов. Потом кто-то громко рыгнул в микрофон, и запись оборвалась. Проснулся на рассвете в плацкартном вагоне с больной головой, печенью, совестью. Попытался сесть, но тут по-черному свело нутро от подбородка до мошонки. Решил не рисковать и лег, как лежал. Неожиданно, мимо воли выступили слезы – тело ясно давало понять, что не пойдет на компромисс. Завидев жалкое положение поэта, молодая женщина, полулежавшая на соседней кушетке, с презрением выстрелила двустволкой глаз прямиком мне в сердце. Уж эта Минерва меня точно не вылечит, подумал я, отвернулся к стенке и тихонечко взмолился Богу.